Дополнено 05.10.2026

Беседа на Radio Narva.
Слушать подкаст на портале tema.ee.
Смотреть/слушать видео в Facebook.
Смотреть/слушать видео на Youtube (с таймкодами).
Все записи передач с Radio Narva.

00:00 Вступление
01:24 Случай в Албании / Доверие
10:28 Просмотр новостей
14:05 Поездка в С-Пб и пирожные
24:49 Газета заменяет суд
25:32 Восстановление репутации
27:13 Завершение

---

ДОПОЛНЕНИЕ 05.10.2026

---

Ниже расшифровка текста и переводы на эстонский и английский языки при помощи искусственного интеллекта. Автор снимает с себя ответственность за транскрипцию и переводы текста искусственным интеллектом.

---

Транскрипция (оригинал на русском языке)

Автор блога не делал проверку расшифровки и переводов. Всё сделано автоматически (с помощью искусственного интеллекта) и добавлено в статью без дополнительного просмотра на соответствие. Если тексты используются для цитирования автора блога, то их следует сначала сверить с тем, что и как было сказано в оригинальном источнике (видео).

Длительность 29 мин

[00:00]
Добрый день, в эфире Радио Нарва. У нас в студии Михаил Стальнухин. Здравствуйте.

Добрый день, дорогие слушатели. Я нахожусь сейчас в студии Радио Нарва и надеюсь, что довольно регулярно буду отсюда выходить в эфир. Сегодня мы листали злободневные темы — что сейчас Эстонию интересует в первую очередь. Обсудить это как-нибудь. Оказалось, что самый большой интерес читающая публика проявляет к голым детям, или к фотографиям в обнажённом виде. Как-то вот так. Как-то у нас это вошло в привычку: сначала человека обвиняют, сначала он долго-долго отплёвывается. Некоторым не везёт — приходится тратить деньги на адвокатов, ходят по судам. Потом мелким шрифтом на шестой странице, где-нибудь в уголочке, напечатают, что, оказывается, человек ни при чём, ни в чём не виноват, ни в чём не участвовал, в оккупации не был и всё такое прочее.

[01:02]
Так о чём будем говорить? О бедном несчастном Михельсоне? О недоверии общества к новостям, которые оно получает от средств массовой информации?

Видите, что обществу нравится, то ему медиа и предлагает. К тому же нации делятся на очень доверчивые и очень недоверчивые. О, кстати, вот об очень недоверчивых расскажу подходящий случай.

[01:24]
В 99-м году — господи, как давно — в составе делегации журналистов из разных газет и журналов Эстонии, тогда, не поверите, даже русских выходило штук двадцать, я оказался в Албании. Там, как наши слушатели помнят, в то время шла война. Не в самой Албании, а рядом, в Косово. И оттуда очень много народу переехало в Албанию. Их по гостиницам и по домам не селили — для них были созданы специальные лагеря: брезентовые палатки, вода в бочках, кругом камни, дикая жара. И мы туда поехали от одной организации, которая занимается гуманитарными проблемами, посмотреть, как в этих лагерях народ существует.

Пока эта поездка готовилась и пока мы туда добрались, беженцы уже стали возвращаться домой, начался отток в обратную сторону. В двух лагерях мы побывали, посмотрели на поезда, которые отправляли, — торжественно они садились в поезд. К вагонам спереди прицеплялся какой-то игрушечный совершенно паровоз, я таких никогда не видел. Я спросил, как они на таком куда-то смогут добраться. А им тут недалеко, им всего 70 километров. То есть там расстояния примерно такие — откуда кто бежит.

[03:05]
И как-то не хватало нам впечатлений, наверное, и руководитель нашей делегации, всем известный Александр Цукерман — Саша, если слушаешь, большой привет тебе, — вдруг предложил. Мы тогда находились на юге Албании, рядом с северной Грецией. И он говорит: а не махнуть ли нам, друзья, в Грецию? Она же рядом тут, рукой подать. Ну а поскольку у нас паспорта были эстонские — хочу напомнить, что мы тогда в Евросоюзе ещё не были, до этого ещё было пять лет, — но вроде бы у нас с Грецией безвизовый обмен, безвизовое пересечение границ, и мы решили вот: на один денёк смотаемся в город Янина. А мне хотелось очень Янину посмотреть, потому что кто читал «Графа Монте-Кристо», тот знает, какую ценность и важность имеет этот город для всех поклонников его таланта. «Нам пишут из Янины» — там есть такое.

Прибыли на границу вечером и пошли проходить пограничный контроль. С албанской стороны прошли нормально, оказались уже на греческой территории, на греческой границе. К нашему автобусу подошёл пограничник, попросил собрать паспорта. Мы паспорта собрали, ему передали, он куда-то ушёл. А мы смотрели, как со стороны Греции под охраной греческих пограничников идёт целая толпа албанцев. Это было в конце 90-х, тогда албанцев ещё никуда не пускали, и они просто нелегально пересекали границу. Кто постарше, те, наверное, помнят видеосюжеты, как корабли, набитые так, что люди висят просто с поручней, прибывают в Италию, Грецию — и дальше уже там нелегальный туризм или «принимайте, пожалуйста, на жительство». Их каждый день отлавливали, мне запомнились цифры: от 300 до 500 человек. И вот такими группами просто гнали назад в Албанию.

[05:16]
Сидим, смотрим на эту картину. Возвращается пограничник и вежливо просит нас выйти и пройти за ним. Мы люди дисциплинированные: если нас власть местная о чём-то просит, кто же будет спорить. Молча встаём, выходим из автобуса. Причём пограничный пункт очень такой солидный, гораздо больше, чем Нарвский. Но то, что я видел в Балтии, — там помощнее так будет. И нас ведут сначала внутрь, потом коридорами. Потом этот усатый мужик открывает дверь, просит нас зайти. Мы заходим, и за последним дверь захлопывается, и замок поворачивается.

Мы в недоумении, потому что мы вообще-то в тюремной камере: там на окнах решётки, в мою руку толщиной железки, стены, видно, что каменные, и всё такое. И кто-то из наших тут же начал кулаком молотить в дверь: вы что, с ума сошли, что ли? Это люди приехали из Эстонии, вы что? Открывается окошко в двери, там усы видны такие здоровые. С нами было два албанца, которые у нас переводчиками были — они и греческий знали, и албанский, и английский, чтобы с нами разговаривать. И оттуда мы слышим такую информацию, из которой понимаем, что этот пограничник, старший смены, решил, что это хитрые албанцы придумали себе несуществующую страну — напомню, паспорта у нас были и есть, Eesti Vabariik, — придумали, отпечатали и теперь такой ерундой хотят его одурачить и так проникнуть в Грецию. И фигурально показал нам фигу: вот вам, а не въезд в страну.

[07:10]
Насколько я помню, там как раз Саша Цукерман активнее всего — он у нас был старший, он за всех отвечал — начал требовать: ну сходи, посмотри на карту. Тот говорит: я уже смотрел, там никакой Эстонии нет. Ну, может, ты её просто не нашёл. Ему объясняют, что это между Латвией, Россией и Финляндией, вот там. Мужик засомневался, ушёл, пришёл, говорит: там нет никакой Эстонии, никакой Латвии, там есть Финляндия и Советский Союз. И мы тут же понимаем, что у него висит карта — это был 99-й год, а у него висит карта 91-го года. Мы ему говорим: слушай, ну позвони хотя бы кому-нибудь, кто может знать. А дело к вечеру, и все прекрасно понимают — а отдых в Греции это дело святое, — что он сейчас ведь никого не найдёт.

Он ушёл. Выяснял географию очень-очень долго, мы там просидели часа три. Нам показалось, что это целая вечность: впереди греческая тюрьма и всякие неприятные блюда, которые никому не нравятся, — сухой хлеб и горькая каша. Часа через три пришёл, молча открыл дверь, сухо принёс свои извинения. Сказал, что он дозвонился до северного штаба пограничных войск. Там не смогли проверить, у них тоже карта была старая, но они нашли, куда позвонить. Они позвонили куда-то в какую-то структуру, входящую в Министерство иностранных дел, и там им подтвердили, что есть такая страна, и это не албанцы, а туристы.

Вот очень недоверчивые люди — греки, например. Если смотреть новости внимательно, у них постоянно что-то происходит. Их на мякине не проведёшь: они постоянно там что-то жгут, чего-то ломают и кричат какие-то лозунги. То есть люди от души воспринимают и как-то не верят тому, что им пытаются втюхать. Кстати, на обратном пути, в знак извинения за проведённые там три часа, нам каждому подарили по литровой бутылке греческой водки узо, оставив о себе очень тёплое воспоминание.

[09:28]
Так что есть страны, где население долгими-долгими годами жизни приучено к тому, что вот этим доверять нельзя. У нас уже давно, по-моему, это не печатают, но в нулевые годы, в начале века, в Эстонии очень часто нам показывали результаты опросов — уровень доверия. Всегда на первом месте по доверию шли полиция и пограничные войска, им как-то доверяли больше всего. А в самом низу, вместе с политическими партиями, были средства массовой информации. А где-то в этом спектре между полицией и партиями умещались все остальные. Так что у нас просто вот такое отношение. У нас чаще, по-моему, судит даже не суд: газета напечатала — всё, приговор вынесен.

[10:29]
А сейчас, по-вашему, к чему стоит относиться с недоверием?

По-моему, стоит относиться ко всему с недоверием. Не знаю, как вы, а мой день обязательно включает в себя просмотр эстонских новостей, российских новостей и украинских новостей. И если какое-то событие меня интересует — что там происходит, какая подоплёка, кто как к этому относится, — я смотрю как минимум три источника. Причём когда я говорю, например, «украинские новости», я не имею в виду тот бред, который у них крутится на единственном оставшемся телеканале. Там есть очень умные люди; некоторые из них могут быть в той или иной мере, скажем, свихнулись, и всё. Но есть блогеры, к которым я прислушиваюсь. Например, был у меня период, аж несколько лет, когда я Анатолия Шария смотрел каждый день: у меня просто «тынь-тынь», колокольчик прозвенел — от Шария что-то пришло. Аналогично в России, в Эстонии.

Мало-помалу я перестал абсолютно смотреть иностранные новости, потому что я знаю, что у них будет напечатано то, что я уже читал. Там, в принципе, методичка одна, и новости рассылают, наверное, из одного источника. В общем, всю Европу захлёстывает одной волной: там где-то канализационная труба, из неё течёт, и всё это захлёстывает. А так, в принципе, у нас есть возможность проверить. У нас есть возможность на разных языках, в разных местах посмотреть, кто как рассказывает, кто как комментирует.

Потому что вся Европа, весь мир встаёт на уши по поводу сюжета, где показывают какое-то действие — чтобы нас потом с вами не сожгли на костре, я не буду рассказывать, какое. Но ты смотришь, и если ты смотришь это двухминутное видео как обыватель, ты сам вообще ничего не заметишь. А потом смотришь на другом канале, где тебе показывают: вот смотри, вот они проходят сто метров и поворачивают за угол. А теперь смотрите, где тень падает здесь, а где тень падает здесь. Между тем, что там двое шли, и тем, что они повернули за угол, разница четыре часа как минимум. То есть это уже скомбинировано. То, что мне показывают как какое-то действие, которое имело место быть вот сейчас, вот в это время, — а это, оказывается, фейк. И вот такие вещи — это очень полезно.

[13:17]
В результате, конечно, получается так, что некоторые источники информации вообще перестаёшь воспринимать всерьёз. Я конкретно пришёл в чувство с эстонскими газетами, например, после того как начитался про себя. Я из эстонских газет про себя узнал больше, чем знал до того лично, по своему жизненному опыту. Поэтому для меня эти люди какие-то странные. Зачем это надо — я не очень хорошо понимаю. А народ у нас доверчивый. Народ у нас верит всему, на всех уровнях. Когда я говорю «народ», это не значит, что я имею в виду тётю Мали из бывшего колхоза. Я имею в виду всех.

[14:05]
У меня была забавная история шесть лет назад. Поскольку народ я трогать побаиваюсь — там надо с уважением относиться, — то приведу пример на наших депутатах парламента. Шесть лет назад я был председателем особой комиссии по контролю за исполнением бюджета, так это называется. Занимались мы чем угодно, в том числе тогда сложилась такая ситуация. Помните, в Эстонии очень многие самоуправления делали всякие водопроводно-канализационные проекты. В Нарве, например, там огромная протяжённость — да везде, по всей Эстонии. И многие строительные фирмы оказались заточены именно под эту работу. И вдруг наступил такой момент, это было примерно семь лет назад, когда кончился период, когда это всё финансировалось из Европейского союза, и схлынула эта волна. А производственные мощности остались, работники остались, опыт остался. И было бы странно не попробовать как-то на этом продолжать зарабатывать; но если в Эстонии нельзя, может, у соседей можно.

И тут я узнаю новость, что в России, оказывается, местным самоуправлениям под аналогичные проекты правительство выделяет — уже не европейские деньги, как у нас, а именно государственные дотации, — и они начинают массово этим всем заниматься. Тогда можно было легко найти, например, как выглядит система очистки воды где-нибудь в Кронштадте, рядом у нас, в Ленинградской области. Я подумал, что можно было бы чего-нибудь такое придумать. Причём интересовал именно не город Петербург, потому что там водоканал потрясающий. Мы там были когда-то с «Нарва Веси», когда ещё только начинался проект шестиступенчатой очистки воды на нашем водном предприятии. Поехали туда изучать опыт, потому что там чистейшая вода. И оказалось, что на этом предприятии таких, как мы, с паспортами нероссийскими, не пускают дальше прихожей. То есть в музей мы ещё попали, а вот чтобы нам показали всю технику, как эти залы выглядят, всё такое… В общем, человек шесть ярых специалистов водоочистки и канализации съездили для того, чтобы посмотреть на скульптурную группу — там водовоз какой-то с бочкой или что-то такое.

Но у нас к этому времени, о котором я говорю, лет шесть-семь назад, были свои специалисты, и в большом количестве, и, может, пригодятся — не в Петербурге, это понятно, там не нужны, а в Ленинградской области, потому что там очень много самоуправлений, очень много посёлков, городов.

[17:14]
И я договорился о встрече, через знакомых договорился о встрече с Думой Ленинградской области. То есть есть Совет в Петербурге, как бы городской, а в области отдельно своя. Здание у них находится через дорогу от Смольного, где ограда проходит, — там через улицу перейти, там вот это здание Ленинградской областной думы.

Туда мы поехали. Это отдельная история, может, когда-нибудь придётся — я об этом могу часа два рассказывать, чего там происходило в те два дня, — но расскажу коротенько. Мы приехали, разместились в гостинице, в отеле, я их свозил поужинать в своё любимое место, потом мы пошли гулять. И гуляли долго-долго-долго. Люди устали, у людей была масса впечатлений. Они очень удивились тому, что увидели в магазинах, — когда-нибудь расскажу, как мы на границе шутили, что жаль, бутерброды не взяли, как бы не оголодать. И поражались чистоте, в которой пребывает город Петербург. А люди-то все — там шесть человек у нас было — в общем-то, имеющие опыт работы в местных самоуправлениях и знающие, как оценивать эту чистоту, которая нас окружает, то есть понимающие, чего она стоит.

Гуляли долго-долго, и где-то уже в час ночи прошли по Невскому. И это характеризует меня с плохой стороны, но я не помню названия этого заведения. Я только знаю, что в давние-давние времена это был кинотеатр, который знаменит тем, что там прошёл первый показ фильма «ЧП»… название, к сожалению, не помню. Сейчас там такое заведение — кофейня: пирожные, мороженое, кофе. И у этого заведения отличительный знак: у них балкон выходит прямо над Невским, над тротуаром стелется.

[19:27]
Зашли туда. Я посмотрел на своих коллег — а мы весь день ехали: граница, гостиница, эта очень долгая прогулка, два часа, — и какие-то они скучные. Я решил немножко их развеселить. Я был единственный курящий в этой делегации. Я взял пачку со стола, чтобы все поняли, что я пошёл курить, вышел. А там, в этой кофейне, работала целая бригада, и все молодые, от 18 до 22 максимум, несколько парней, несколько девчонок. Я видел, кто нас встречал на лестнице, — это старший, явно. Я к нему подошёл, подозвал его к такой стеклянной витрине, где пирожные стояли. Представился, он мне представился: Андрей — Михаил Анатольевич. Слушай, Андрей, есть предложение немножко пошутить. Он говорит: нам так скучно, мы всегда готовы, а что будем делать?

Я говорю: вот у меня там коллеги сидят, пять человек. Давай так: у тебя есть кто-нибудь в этой смене, кто хорошо говорит по-английски? Он говорит: конечно, — и подзывает девушку. Девушка на вид — я не такой специалист во всех этих вопросах, но я бы сказал, что это бурятка, очень красивая, просто красавица, и чистейший английский язык. И мы договоримся вот о чём. Я плачу за пирожные сразу, мы выбираем пять штук. А потом девушка заходит и молча ставит перед моими коллегами, перед каждым, по тарелочке, на которой что-то… Ну, а там пирожные просто фантастические, что-то с чем-то. И просто молча ставит. А если что-нибудь спросят… Я говорю: я знаю, что они. Они не спросят — они начнут объяснять вам, что они ничего не заказывают. Тогда, пожалуйста, скажите им, что это подарок.

А если меня спросят, почему такие подарки делают? Говорю: девушка, а вы сможете им по-английски объяснить вот такую вещь — что у вас на лестнице, вот на этой мраморной, по которой мы поднимались, стоит прибор, который слушает, о чём говорят люди, которые по лестнице вверх-вниз идут. И он автоматически определяет, на каком языке они говорят. Просто фишка такая, чтобы знать, что гость по-фински говорит, — понятно, издалека можно его приветствовать. И ваш прибор выдал, что к вам в гости пришли эстонцы. И поскольку эстонцев у вас не было уже целый год, то им от заведения бесплатно вот этот подарок.

А девочка-то, хоть и бурятка, но она же русская. Она так посмотрела на меня, говорит: а почему вам тарелочку не ставить? Говорю: вот, они спросят, а почему нам пятерым принесли, а этому нет? А вы им на это скажете, что, хотя он тоже говорит по-эстонски, прибор определил, что это не родной язык, что у него какой-то акцент всё-таки, поэтому ему пирожное не положено.

[22:46]
Значит, мы повеселились, всё это отработали. Я попросил дать мне время, чтобы я действительно сходил, перекурил, вернулся, сел за стол. Заходит девушка, расставляет пять блюдечек с пирожными. Возмущение: мы не заказывали! То есть нас хотят развести: мы ничего не заказывали, а нам тут что-то приносят, потом денег потребуют. Она говорит: это вам бесплатно, подарок от заведения. Почему? Потому что вы первые эстонцы, которые здесь появились за последний год. И стоит, ждёт, когда её будут спрашивать про меня. Потому что они-то уже едят, а я-то сижу безо всего. И дальше — тишина. Она на меня посмотрела, я плечами пожал: ну что поделаешь. И она пошла, и всё. Ничего себе: стоило так разыгрывать, чтобы в результате получить вот такое. Немножко даже обиделся.

После этого мы там ещё чуть-чуть погуляли, дошли до вокзала, оттуда уже на такси в гостиницу. На следующее утро, с раннего утра, мы должны были в консульство эстонское поехать. Утром собрались, стоим. Меня всё-таки жаба душит. Ребята, ну вот как угодно, но это очень неприятно: пятеро едят, шестой сидит безо всего, а вы молча вот это трескаете, потому что вам объяснили, что только эстонцам. А вы что, сами это поняли, что ли, саму схему? Я их спрашиваю: а как вы вчера поняли ситуацию? И мне мужики сказали, что их предупредили, что в России за ними будут наблюдать с восьми ракурсов двадцатью камерами. То есть и вчерашнее событие только подтвердило правоту тех, кто их инструктировал, что за ними будут шпионить просто до упора. И немножко разочаровались, когда я им рассказал, как оно было всё на самом деле.

[24:47]
То есть очень доверчивы, очень. И если в газете написано… В советское время как-то было так: люди умели читать между строчек, понимали, кому это выгодно, зачем это делать.

Да в советское время и не было такой грязи-то, да?

А сейчас как-то разучились, пропала эта наука. Если в газете напечатано «насильник, педофил» — значит, так оно и есть, газета врать не будет. Как-то заменяет она у нас суд, органы правосудия и так далее. Так что Михельсону я не завидую. И это говорилось не с целью понравиться Михельсону. Вообще, если вы говорите что-то, что нравится этому господину, то у вас есть серьёзная причина задуматься, правильно ли вы живёте.

[25:32]
Трудно жить в обществе, когда суда недостаточно для того, чтобы определить, виновен ли человек.

Есть такое. И, к сожалению, я знаю несколько таких случаев, когда человек, даже доказавший свою невиновность в Европейском суде по правам человека, не может восстановить свою репутацию и не может погасить тот ущерб, который ему нанесло государство, — он не может этого сделать в Эстонии. Так что с этим у нас…

Наверное, это всё-таки не государство, а конкретные люди, прикрывающиеся государственными интересами.

Это мечта всех тех, кто проходил через суды и потом подавал апелляции и что-то отсуживал: чтобы вот этот прокурор, который, прекрасно понимая, что фактически никакого состава преступления нет, при этом в том числе оказывает давление на суд и доводит дело до конца, — чтобы он расплачивался. Но дело в том, что он не расплачивается за нанесённый ущерб — за это расплачивается государство. Поэтому за его фокусы — я имею в виду сейчас конкретного человека, имя которого называть, наверное, всё-таки не буду: в суде мне с ним встречаться хочется меньше всего, — он не будет страдать финансово. За него заплатят, за его ляпы заплатит государство. И это позволяет ему снова и снова повторять один и тот же номер. А это нужно для того, чтобы он строил успешную карьеру. То есть идут просто по головам за счёт государства.

[27:13]
Ну и надо как-то завершить.

Да. Как-то странно: когда вы мне сказали — сделай исключение и посмотри всё-таки новости, может быть, мы найдём что-нибудь такое, — я стал смотреть и вдруг понял: господи, ведь сейчас несколько сот тысяч человек в этой стране страшно волнует, что будут делать со школами. И ничего такого, что могло бы хоть как-то развить эту тему. Я уже не говорю про инфляцию. Инфляция, дороговизна, бог его знает, что будет с ценами на электричество, воду, отопление — всё ведь зависит от одного источника. Хоть бы кто-нибудь проанализировал, хоть бы кто-нибудь объяснил, почему цены такие, откуда они взялись. Все говорят: из-за войны, из-за войны, из-за войны. Хоть кто-нибудь разобрался? Это, я надеюсь, мы когда-нибудь обсудим отдельно, потому что если я сейчас заведусь на тему газа и возможностей его поставок в жидком виде — это очень-очень надолго.

[28:27]
Тогда пожелаем нашим радиослушателям всего хорошего. Пожелаем им, чтобы эта тёплая осень тянулась-тянулась аж до апреля, чтобы в этом году, в виде исключения, вообще не было минуса. Это единственное, если правительство не может помочь. Это единственное, если поможет природа.

А так — всем хорошего настроения, удачи, тепла в доме.

---

Tõlge vene keelest eesti keelde

Blogi autor ei kontrollinud transkriptsiooni ega tõlkeid. Kõik on tehtud automaatselt (tehisintellekti abil) ja lisatud artiklisse ilma täiendava ülevaatuseta, et kontrollida nende vastavust originaalile. Kui tekste kasutatakse blogi autori tsiteerimiseks, tuleks need esmalt üle kontrollida ja võrrelda sellega, mida originaalallikas (video) tegelikult öeldi ja kuidas seda öeldi.

Kestus 29 min

[00:00]
Tere päevast, eetris on Raadio Narva. Meil on stuudios Mihhail Stalnuhhin. Tere.

Tere päevast, kallid kuulajad. Olen praegu Raadio Narva stuudios ja loodan, et tulen siit üsna regulaarselt eetrisse. Täna sirvisime päevakajalisi teemasid — mis Eestit praegu kõige rohkem huvitab. Et seda kuidagi arutada. Selgus, et lugev publik tunneb kõige suuremat huvi alasti laste või alastifotode vastu. Umbes nii. Kuidagi on see meil kombeks saanud: kõigepealt inimest süüdistatakse, siis ta peab kaua-kaua end puhtaks pesema. Mõnel ei vea — tuleb kulutada raha advokaatidele, käiakse kohtutes. Siis trükitakse peenes kirjas kuuendal leheküljel, kuskil nurgakeses, et inimesel polevat sellega pistmist, ta pole milleski süüdi, pole milleski osalenud, okupatsioonis pole olnud ja kõik muu selline.

[01:02]
Millest me siis räägime? Vaesest õnnetust Michelsonist? Ühiskonna usaldamatusest uudiste vastu, mida ta massimeediast saab?

Näete, mis ühiskonnale meeldib, seda meedia talle ka pakub. Pealegi jagunevad rahvad väga usaldavateks ja väga umbusklikeks. Muide, väga umbusklike kohta räägin ühe sobiva juhtumi.

[01:24]
99. aastal — issand, kui ammu — sattusin ma Eesti eri ajalehtede ja ajakirjade ajakirjanike delegatsiooni koosseisus Albaaniasse (tollal, ei usu isegi, ilmus ainuüksi venekeelseid umbes paarkümmend). Seal käis, nagu meie kuulajad mäletavad, tol ajal sõda. Mitte Albaanias endas, vaid kõrval, Kosovos. Ja sealt kolis väga palju inimesi Albaaniasse. Neid ei majutatud hotellidesse ega kodudesse — nende jaoks olid loodud erilaagrid: brezentelgid, vesi tünnides, ümberringi kivid, metsik palavus. Ja me sõitsime sinna ühe humanitaarprobleemidega tegeleva organisatsiooni kaudu vaatama, kuidas rahvas nendes laagrites elab.

Sel ajal kui seda reisi ette valmistati ja kuni me kohale jõudsime, olid põgenikud juba hakanud koju tagasi pöörduma, algas vool vastupidises suunas. Käisime kahes laagris, vaatasime ronge, mida ära saadeti — pidulikult istusid nad rongi. Vagunite ette haagiti mingi täiesti mänguasjamoodi vedur, ma polnud sellist kunagi näinud. Küsisin, kuidas nad sellisega kuhugi jõuavad. Aga neil polnud kaugele minna, ainult 70 kilomeetrit. See tähendab, et vahemaad olid seal umbes sellised — kust keegi põgenes.

[03:05]
Ja kuidagi jäi meil muljetest vist väheks, ning meie delegatsiooni juht, kõigile tuntud Aleksandr Tsukerman — Saša, kui kuulad, suured tervitused sulle — tegi äkki ettepaneku. Olime siis Albaania lõunaosas, Põhja-Kreeka lähedal. Ja ta ütleb: kas me, sõbrad, ei peaks Kreekasse põikama? See on ju siinsamas, käega katsuda. Noh, ja kuna meie passid olid Eesti omad — tuletan meelde, et me polnud tollal veel Euroopa Liidus, selleni oli veel viis aastat —, aga paistis, et meil on Kreekaga viisavabadus, viisavaba piiriületus, ja me otsustasime: põikame üheks päevakeseks Ioánnina linna. Ja mina tahtsin väga Ioánninat näha, sest kes on lugenud „Krahv Monte-Cristot“, see teab, millist väärtust ja tähtsust see linn kõigile tema talendi austajatele omab. „Meile kirjutatakse Ioánninast“ — seal on midagi sellist.

Jõudsime õhtul piirile ja läksime piirikontrolli läbima. Albaania poolel läks kõik normaalselt, olime juba Kreeka territooriumil, Kreeka piiril. Meie bussi juurde tuli piirivalvur ja palus passid kokku korjata. Me korjasime passid kokku, andsime talle, ja ta läks kuhugi ära. Aga meie vaatasime, kuidas Kreeka poolt tuli Kreeka piirivalvurite valve all terve hulk albaanlasi. See oli 90-ndate lõpus, tollal ei lastud albaanlasi veel kuhugi, ja nad lihtsalt ületasid piiri ebaseaduslikult. Vanemad mäletavad ilmselt videolõike, kuidas laevad, nii täis topitud, et inimesed lausa rippusid reelingutel, saabuvad Itaaliasse, Kreekasse — ja edasi juba ebaseaduslik turism seal või „võtke meid palun elanikeks vastu“. Neid püüti iga päev kinni, mulle jäid meelde arvud: 300 kuni 500 inimest. Ja just selliste rühmadena aeti neid lihtsalt Albaaniasse tagasi.

[05:16]
Istume, vaatame seda pilti. Piirivalvur tuleb tagasi ja palub viisakalt meil väljuda ja talle järgneda. Me oleme distsiplineeritud inimesed: kui kohalik võim meilt midagi palub, kes siis vaidleb. Tõuseme vaikides, väljume bussist. Kusjuures piiripunkt oli väga soliidne, palju suurem kui Narva oma. Aga see, mida ma Baltikumis nägin — seal on asi ikka võimsam. Ja meid viiakse kõigepealt sisse, siis mööda koridore. Siis avab see vuntsidega mees ukse ja palub meil sisse astuda. Me astume sisse, viimase järel paugatab uks kinni ja lukk keeratakse ette.

Oleme hämmeldunud, sest oleme ju tegelikult vangikongis: akendel trellid, minu käsivarre jämedused raudvardad, seinad ilmselgelt kivist ja kõik muu. Ja keegi meie omadest hakkas kohe rusikaga vastu ust taguma: kas te olete hulluks läinud või? Need on inimesed, kes tulid Eestist, mis te teete? Uksel avaneb aknake, sealt paistavad sellised suured vuntsid. Meiega oli kaks albaanlast, kes olid meie tõlgid — nad oskasid nii kreeka, albaania kui ka inglise keelt, et meiega rääkida. Ja sealt kuuleme infot, millest saame aru, et see piirivalvur, vahetuse vanem, oli otsustanud, et kavalad albaanlased on endale välja mõelnud olematu riigi — tuletan meelde, meie passidel oli ja on Eesti Vabariik —, välja mõelnud, trükkinud ja tahavad nüüd sellise jamaga teda lollitada ja nii Kreekasse pääseda. Ja ta näitas meile piltlikult öeldes trääsa: näe teile, mitte riiki sissesõitu.

[07:10]
Nii palju kui mäletan, hakkas seal just Saša Tsukerman kõige aktiivsemalt — tema oli meie vanem, tema vastutas kõigi eest — nõudma: mine ometi vaata kaarti. Too ütleb: ma juba vaatasin, seal pole mingit Eestit. No võib-olla sa lihtsalt ei leidnud seda. Talle seletatakse, et see on Läti, Venemaa ja Soome vahel, vaat seal. Mees hakkas kahtlema, läks ära, tuli tagasi ja ütleb: seal pole mingit Eestit, mingit Lätit, seal on Soome ja Nõukogude Liit. Ja me saame kohe aru, et tal ripub seinal kaart — see oli 99. aasta, aga tal rippus 91. aasta kaart. Me ütleme talle: kuule, helista vähemalt kellelegi, kes võiks teada. Aga asi läheb õhtu poole, ja kõik saavad suurepäraselt aru — puhkus on Kreekas ju püha asi —, et ta ei leia nüüd ju kedagi.

Ta läks ära. Uuris geograafiat väga-väga kaua, me istusime seal umbes kolm tundi. Meile tundus see terve igavikuna: ees ootas Kreeka vangla ja igasugused ebameeldivad road, mis kellelegi ei meeldi — kuiv leib ja kibe puder. Umbes kolme tunni pärast tuli ta, avas vaikides ukse ja palus kuivalt vabandust. Ütles, et sai ühendust piirivägede põhjastaabiga. Seal ei saanud nad kontrollida, neil oli samuti vana kaart, aga nad leidsid, kuhu helistada. Nad helistasid kuhugi mingisse välisministeeriumi alla kuuluvasse struktuuri, ja seal kinnitati neile, et selline riik on olemas ja et need pole albaanlased, vaid turistid.

Vaat sellised väga umbusklikud inimesed — kreeklased näiteks. Kui uudiseid tähelepanelikult vaadata, toimub neil pidevalt midagi. Neid ei tõmba sõkalde peale: nad pidevalt põletavad seal midagi, lõhuvad midagi ja karjuvad mingeid loosungeid. See tähendab, inimesed võtavad asju südamega ega usu kuidagi seda, mida neile püütakse sokutada. Muide, tagasiteel kingiti meile vabanduseks seal veedetud kolme tunni eest igaühele liitrine pudel Kreeka viina ouzot, mis jättis neist väga sooja mälestuse.

[09:28]
Nii et on riike, kus elanikkond on pikkade-pikkade eluaastatega harjunud sellega, et neid ei saa usaldada. Meil, minu arvates, seda ammu enam ei avaldata, aga nullindatel, sajandi alguses, näidati meile Eestis väga tihti küsitluste tulemusi — usaldusväärsuse taset. Usalduselt olid alati esikohal politsei ja piiriväed, neid usaldati kuidagi kõige rohkem. Aga päris all, koos erakondadega, oli massimeedia. Ja kuskil selles spektris politsei ja erakondade vahel mahtusid ära kõik ülejäänud. Nii et meil on lihtsalt selline suhtumine. Meil, minu arvates, ei mõista sageli kohut isegi mitte kohus: ajaleht trükkis ära — kõik, kohtuotsus on langetatud.

[10:29]
Aga mida tasub teie arvates praegu umbusuga suhtuda?

Minu arvates tasub umbusuga suhtuda kõigesse. Ei tea, kuidas teie, aga minu päev sisaldab tingimata Eesti uudiste, Venemaa uudiste ja Ukraina uudiste vaatamist. Ja kui mingi sündmus mind huvitab — mis seal toimub, milline on taust, kes kuidas sellesse suhtub —, vaatan vähemalt kolme allikat. Kusjuures kui ma ütlen näiteks „Ukraina uudised“, ei pea ma silmas seda jama, mis neil ainsal allesjäänud telekanalil jookseb. Seal on väga targaid inimesi; mõned neist võivad ühel või teisel määral, ütleme, peast segi olla, ja kõik. Aga on blogijaid, keda ma kuulan. Näiteks oli mul periood, lausa mitu aastat, kui ma vaatasin iga päev Anatoli Šarii: mul lihtsalt „tinn-tinn“, kelluke helises — Šariilt tuli midagi. Samamoodi Venemaal, Eestis.

Vähehaaval lõpetasin ma välismaa uudiste vaatamise täielikult, sest tean, et seal trükitakse seda, mida ma juba lugesin. Seal on põhimõtteliselt üks metoodiline juhend ja uudised saadetakse ilmselt laiali ühest allikast. Ühesõnaga, kogu Euroopat ujutab üle üks laine: kuskil on kanalisatsioonitoru, sealt voolab, ja see kõik ujutab üle. Aga põhimõtteliselt on meil võimalus kontrollida. Meil on võimalus eri keeltes, eri kohtades vaadata, kes kuidas räägib, kes kuidas kommenteerib.

Sest kogu Euroopa, kogu maailm läheb pöördesse loo pärast, kus näidatakse mingit tegevust — et meid teiega pärast tuleriidal ei põletataks, ma ei räägi, millist. Aga sa vaatad, ja kui vaatad seda kaheminutilist videot nagu tavainimene, ei märka sa ise üldse midagi. Ja siis vaatad teisel kanalil, kus sulle näidatakse: vaata, siin kõnnivad nad sada meetrit ja pööravad nurga taha. Ja nüüd vaadake, kuhu langeb vari siin ja kuhu langeb vari siin. Selle vahel, kui need kaks seal kõndisid, ja selle vahel, kui nad nurga taha pöörasid, on vahe vähemalt neli tundi. See tähendab, et see on juba kokku pandud. See, mida mulle näidatakse kui mingit tegevust, mis olevat toimunud just praegu, just sel ajal, — see osutub hoopis võltsinguks. Ja sellised asjad on väga kasulikud.

[13:17]
Selle tulemusena juhtub muidugi nii, et mõnda infoallikat lakkad üldse tõsiselt võtmast. Mina konkreetselt tulin Eesti ajalehtedega mõistusele näiteks pärast seda, kui olin endast küllaga lugenud. Ma sain Eesti ajalehtedest enda kohta teada rohkem, kui olin varem isiklikult, oma elukogemusest teadnud. Seepärast on need inimesed minu jaoks kuidagi imelikud. Milleks seda vaja on — ma ei saa eriti hästi aru. Aga meie rahvas on usaldav. Meie rahvas usub kõike, kõigil tasanditel. Kui ma ütlen „rahvas“, ei tähenda see, et pean silmas endise kolhoosi tädi Malit. Ma pean silmas kõiki.

[14:05]
Mul oli kuus aastat tagasi naljakas lugu. Kuna rahvast ma veidi kardan puutuda — sinna tuleb suhtuda austusega —, toon näite meie parlamendisaadikute peal. Kuus aastat tagasi olin riigieelarve kontrolli erikomisjoni esimees, nii see kannab nime. Tegelesime ükskõik millega, ja muu hulgas tekkis siis selline olukord. Mäletate, Eestis tegid väga paljud omavalitsused igasuguseid vee- ja kanalisatsiooniprojekte. Narvas näiteks on seal tohutu pikkus — ja igal pool, üle kogu Eesti. Ja paljud ehitusfirmad osutusid just selle töö peale häälestatuks. Ja äkki saabus selline hetk, see oli umbes seitse aastat tagasi, kui lõppes periood, mil seda kõike rahastati Euroopa Liidust, ja see laine vaibus. Aga tootmisvõimsused jäid alles, töötajad jäid, kogemus jäi. Ja oleks olnud imelik mitte proovida sellega kuidagi edasi teenida; ja kui Eestis ei saa, äkki saab naabrite juures.

Ja siis saan ma uudise, et Venemaal eraldab valitsus kohalikele omavalitsustele analoogsete projektide jaoks — mitte enam Euroopa raha nagu meil, vaid just riiklikke dotatsioone —, ja nad hakkavad sellega kõigega massiliselt tegelema. Toona oli lihtne leida näiteks, milline näeb välja veepuhastussüsteem kuskil Kroonlinnas, meie lähedal, Leningradi oblastis. Mõtlesin, et võiks midagi sellist välja mõelda. Kusjuures huvi pakkus just mitte Peterburi linn, sest seal on vesikond hämmastav. Olime seal kunagi Narva Veega, kui meie veeettevõttes alles algas kuueastmelise veepuhastuse projekt. Sõitsime sinna kogemusi õppima, sest seal on puhtaim vesi. Ja selgus, et sellesse ettevõttesse ei lasta meiesuguseid, mitte-Vene passidega inimesi, eeskojast kaugemale. See tähendab, muuseumisse me veel pääsesime, aga et meile oleks näidatud kogu tehnikat, kuidas need saalid välja näevad, kõike seda… Ühesõnaga, umbes kuus tulist veepuhastuse ja kanalisatsiooni spetsialisti sõitsid kohale selleks, et vaadata skulptuurigruppi — seal mingi veevedaja vaadiga või midagi sellist.

Aga meil olid selleks ajaks, millest ma räägin, kuus-seitse aastat tagasi, omad spetsialistid, ja suurel hulgal, ja võib-olla lähevad nad vaja — mitte Peterburis, see on selge, seal neid vaja pole, vaid Leningradi oblastis, sest seal on väga palju omavalitsusi, väga palju alevikke, linnu.

[17:14]
Ja ma leppisin kokku kohtumise, tuttavate kaudu leppisin kokku kohtumise Leningradi oblasti Duumaga. See tähendab, Peterburis on nõukogu, nagu linna oma, aga oblastil eraldi oma. Nende hoone asub Smolnõist üle tee, kus aed kulgeb — seal tuleb üle tänava minna, seal ongi see Leningradi oblasti duuma hoone.

Sinna me sõitsime. See on eraldi lugu, võib-olla kunagi tuleb — ma võin sellest kaks tundi rääkida, mis seal neil kahel päeval toimus —, aga räägin lühidalt. Saabusime, majutusime hotelli, ma viisin nad oma lemmikkohta õhtust sööma, siis läksime jalutama. Ja jalutasime kaua-kaua-kaua. Inimesed olid väsinud, inimestel oli hulk muljeid. Nad olid väga üllatunud selle üle, mida poodides nägid — kunagi räägin, kuidas me piiril naljatasime, et kahju, et võileibu kaasa ei võtnud, et nälga ei jääks. Ja imestasid puhtuse üle, milles Peterburi linn on. Aga inimesed — meid oli seal kuus — olid kõik kohalikes omavalitsustes töötamise kogemusega ja teadsid, kuidas hinnata seda puhtust, mis meid ümbritseb, see tähendab, said aru, mida see maksab.

Jalutasime kaua-kaua, ja kuskil kella ühe paiku öösel läksime mööda Nevski prospekti. Ja see iseloomustab mind halvast küljest, aga ma ei mäleta selle asutuse nime. Tean ainult, et ammu-ammu oli see kino, mis on kuulus selle poolest, et seal toimus filmi „TšP“ („Erakorraline juhtum“) esilinastus… pealkirja kahjuks ei mäleta. Nüüd on seal selline asutus — kohvik: koogid, jäätis, kohv. Ja sellel asutusel on eritunnus: nende rõdu ulatub otse Nevski kohale, laiub kõnnitee kohal.

[19:27]
Läksime sinna sisse. Vaatasin oma kolleege — aga me olime terve päeva sõitnud: piir, hotell, see väga pikk jalutuskäik, kaks tundi —, ja nad olid kuidagi igavad. Otsustasin neid veidi lõbustada. Olin selles delegatsioonis ainus suitsetaja. Võtsin laualt paki, et kõik saaksid aru, et läksin suitsetama, ja väljusin. Aga seal kohvikus töötas terve brigaad, kõik noored, 18-st kuni maksimaalselt 22-ni, mõned poisid, mõned tüdrukud. Ma nägin, kes meid trepil vastu võttis — ilmselgelt vanem. Läksin tema juurde, kutsusin ta sellise klaasvitriini juurde, kus koogid olid. Esitlesin end, tema esitles end: Andrei — Mihhail Anatoljevitš. Kuule, Andrei, on ettepanek veidi nalja teha. Ta ütleb: meil on nii igav, oleme alati valmis, mida teeme?

Ütlen: mul istuvad seal kolleegid, viis inimest. Teeme nii: kas sul on selles vahetuses keegi, kes räägib hästi inglise keelt? Ta ütleb: muidugi — ja kutsub ühe neiu. Neiu näeb välja — ma pole kõigis neis küsimustes selline spetsialist, aga ütleksin, et burjaat, väga ilus, lausa kaunitar, ja puhtaim inglise keel. Ja me lepime kokku järgmises. Maksan kookide eest kohe, valime viis tükki. Ja siis tuleb neiu sisse ja paneb vaikides mu kolleegide ette, igaühe ette, taldrikukese, millel midagi… Noh, seal olid koogid lihtsalt fantastilised, midagi erakordset. Ja lihtsalt vaikides paneb. Aga kui midagi küsitakse… Ütlen: ma tean, millised nad on. Nad ei küsi — nad hakkavad teile seletama, et nad ei tellinud midagi. Siis öelge neile palun, et see on kingitus.

Aga kui minult küsitakse, miks selliseid kingitusi tehakse? Ütlen: neiu, kas te oskaksite neile inglise keeles sellist asja seletada — et teil trepil, sellel marmortrepil, mida mööda me üles tulime, on seade, mis kuulab, millest räägivad inimesed, kes trepist üles-alla käivad. Ja see määrab automaatselt, mis keelt nad räägivad. Lihtsalt selline nipp, et teada, et külaline räägib soome keelt — on ju selge, et teda saab juba kaugelt tervitada. Ja teie seade andis teada, et teile on külla tulnud eestlased. Ja kuna eestlasi pole teil olnud terve aasta, on neile asutuse poolt see kingitus tasuta.

Aga tüdruk, kuigi burjaat, on ju venelane. Ta vaatas mulle otsa ja ütleb: aga miks teile taldrikut mitte panna? Ütlen: vaat, nad küsivad, miks meile viiele toodi, aga sellele mitte? Ja teie ütlete neile selle peale, et kuigi ta räägib samuti eesti keelt, tuvastas seade, et see pole tema emakeel, et tal on ikkagi mingi aktsent, seepärast talle kook ei kuulu.

[22:46]
Niisiis, me lõbutsesime, harjutasime selle kõik läbi. Palusin anda mulle aega, et ma tõepoolest käiksin suitsu tegemas, tuleksin tagasi ja istuksin lauda. Neiu tuleb sisse, paneb välja viis alustassi kookidega. Pahameel: me ei tellinud! See tähendab, meid tahetakse tüssata: me ei tellinud midagi, aga meile tuuakse siia midagi, pärast nõutakse raha. Ta ütleb: see on teile tasuta, kingitus asutuse poolt. Miks? Sest te olete esimesed eestlased, kes on siia viimase aasta jooksul ilmunud. Ja seisab, ootab, millal temalt minu kohta küsitakse. Sest nemad juba söövad, aga mina istun tühjalt. Ja edasi — vaikus. Ta vaatas mulle otsa, ma kehitasin õlgu: no mis teha. Ja ta läks ära, ja kõik. Oh sa poiss: kas tasus nii etendada, et lõpuks sellist asja saada. Isegi solvusin natuke.

Pärast seda jalutasime seal veel natuke, jõudsime raudteejaamani, sealt juba taksoga hotelli. Järgmisel hommikul, varahommikul, pidime sõitma Eesti konsulaati. Hommikul kogunesime, seisame. Mind ikkagi närib. Poisid, öelge mis tahate, aga see on väga ebameeldiv: viis sööb, kuues istub tühjalt, ja teie vaikides pistate seda nahka, sest teile seletati, et ainult eestlastele. Või saite te ise aru, kogu skeemist? Küsin neilt: kuidas te eile olukorrast aru saite? Ja mehed ütlesid mulle, et neid oli hoiatatud, et Venemaal jälgitakse neid kaheksast nurgast kahekümne kaameraga. See tähendab, et ka eilne sündmus ainult kinnitas nende õigust, kes neid instrueerisid, et neid luuratakse lausa lõpuni. Ja nad olid veidi pettunud, kui ma neile rääkisin, kuidas see kõik tegelikult oli.

[24:47]
See tähendab, väga usaldavad, väga. Ja kui ajalehes on kirjutatud… Nõukogude ajal oli kuidagi nii: inimesed oskasid ridade vahelt lugeda, said aru, kellele see kasulik on, miks seda tehakse.

Aga nõukogude ajal polnudki ju sellist pori, eks?

Aga nüüd on kuidagi ära unustatud, see teadus on kadunud. Kui ajalehes on trükitud „vägistaja, pedofiil“ — siis järelikult nii see ongi, ajaleht ei valeta. Kuidagi asendab see meil kohut, õigusemõistmise organeid ja nii edasi. Nii et Michelsoni ma ei kadesta. Ja seda ei öeldud eesmärgiga Michelsonile meeldida. Üldse, kui te ütlete midagi, mis sellele härrale meeldib, on teil tõsine põhjus järele mõelda, kas te elate õigesti.

[25:32]
Raske on elada ühiskonnas, kus kohtust ei piisa, et kindlaks teha, kas inimene on süüdi.

On selline asi. Ja kahjuks tean ma mitut sellist juhtumit, kus inimene, kes on isegi Euroopa Inimõiguste Kohtus oma süütuse tõestanud, ei suuda oma mainet taastada ega suuda hüvitada kahju, mille riik talle tekitas — ta ei suuda seda teha Eestis. Nii et sellega on meil…

Ilmselt pole see siiski riik, vaid konkreetsed inimesed, kes varjuvad riiklike huvide taha.

See on kõigi nende unistus, kes on kohtutest läbi käinud ja siis apellatsioone esitanud ja midagi välja kohtunud: et see prokurör, kes, suurepäraselt teades, et tegelikult mingit kuriteokoosseisu pole, avaldab sealjuures muu hulgas survet kohtule ja viib asja lõpuni, — et tema maksaks. Aga asi on selles, et tema ei maksa tekitatud kahju eest — selle eest maksab riik. Seepärast ei kannata ta oma trikkide eest — pean praegu silmas konkreetset inimest, kelle nime ma vist siiski ei nimeta: kohtus temaga kohtuda tahan ma kõige vähem — rahaliselt. Tema eest makstakse, tema äpardused maksab kinni riik. Ja see võimaldab tal ikka ja jälle sama numbrit korrata. Aga seda on vaja selleks, et ta teeks edukat karjääri. See tähendab, minnakse lihtsalt üle peade riigi kulul.

[27:13]
Noh, ja tuleb kuidagi lõpetada.

Jah. Kuidagi imelik: kui te mulle ütlesite — tee erand ja vaata ikkagi uudiseid, võib-olla leiame midagi sellist —, hakkasin vaatama ja sain äkki aru: issand, ju praegu teeb mitmesajale tuhandele inimesele selles riigis kohutavalt muret, mis koolidega tehakse. Ja mitte midagi sellist, mis võiks seda teemat kuidagigi edasi arendada. Ma ei räägigi inflatsioonist. Inflatsioon, kallidus, jumal teab, mis saab elektri, vee, kütte hindadest — kõik sõltub ju ühest allikast. Kui keegigi analüüsiks, kui keegigi seletaks, miks hinnad on sellised, kust need tulid. Kõik ütlevad: sõja pärast, sõja pärast, sõja pärast. Kas keegi on asja uurinud? Seda loodan ma, et arutame kunagi eraldi, sest kui ma praegu gaasi ja selle veeldatud kujul tarnimise võimaluste teemal käima lähen — see on väga-väga pikaks.

[28:27]
Siis soovime oma raadiokuulajatele kõike head. Soovime neile, et see soe sügis veniks ja veniks lausa aprillini, et sel aastal erandkorras üldse miinuskraade ei oleks. See on ainus, kui valitsus aidata ei saa. See on ainus, kui loodus aitab.

Aga muidu — kõigile head tuju, edu, soojust koju.

А так — всем хорошего настроения, удачи, тепла в доме.

---

Translation to English from Russian

The blog author did not review the transcript or translations. Everything was generated automatically (using artificial intelligence) and added to the article without any further checks for accuracy or consistency with the original. If you intend to quote the blog author, please first verify the text against what was actually said in the original source (the video).

Duration 29 min

[00:00]
Good afternoon, this is Radio Narva. With us in the studio is Mihhail Stalnuhhin. Hello.

Good afternoon, dear listeners. I am now in the studio of Radio Narva and I hope to be on the air from here fairly regularly. Today we were leafing through the topical issues — what Estonia is most interested in right now. To discuss it somehow. It turned out that the reading public shows the greatest interest in naked children, or in photographs in the nude. Something like that. Somehow this has become a habit with us: first a person is accused, then he spends a long, long time spitting it off. Some are unlucky — they have to spend money on lawyers, they go from court to court. Then, in small print on page six, somewhere in a corner, they print that, as it turns out, the man had nothing to do with it, is not guilty of anything, took part in nothing, was never in the occupation, and all that sort of thing.

[01:02]
So what shall we talk about? About poor unfortunate Michelson? About society’s distrust of the news it gets from the mass media?

You see, whatever society likes, that is what the media offers it. Besides, nations are divided into very trusting and very distrustful ones. Oh, by the way, about the very distrustful ones, let me tell you a fitting story.

[01:24]
In ’99 — Lord, how long ago — as part of a delegation of journalists from various newspapers and magazines of Estonia (back then, believe it or not, there were about twenty Russian-language ones alone), I ended up in Albania. As our listeners remember, there was a war going on at the time. Not in Albania itself, but next door, in Kosovo. And a great many people moved from there to Albania. They were not put up in hotels or homes — special camps were set up for them: canvas tents, water in barrels, stones all around, savage heat. And we went there on behalf of an organisation that deals with humanitarian problems, to see how people were living in these camps.

While this trip was being prepared and while we were getting there, the refugees had already begun returning home; the flow had started going the other way. We visited two camps, looked at the trains being sent off — they boarded the train solemnly. Some completely toy-like locomotive was hitched to the front of the carriages; I had never seen anything like it. I asked how they would ever get anywhere on a thing like that. But they didn’t have far to go, only 70 kilometres. That is roughly the kind of distances there — from where people were fleeing.

[03:05]
And somehow we didn’t have enough impressions, I suppose, and the head of our delegation, the well-known Aleksandr Tsukerman — Sasha, if you’re listening, big hello to you — suddenly made a suggestion. We were then in the south of Albania, near northern Greece. And he says: why don’t we, friends, pop over to Greece? It’s right here, a stone’s throw away. Well, since our passports were Estonian — I want to remind you that we were not yet in the European Union then, that was still five years away — but it seemed we had visa-free travel with Greece, visa-free border crossing, and so we decided: we’ll nip over for one day to the city of Ioannina. And I very much wanted to see Ioannina, because anyone who has read «The Count of Monte Cristo» knows what value and importance this city has for all admirers of his talent. «We are written to from Ioannina» — there is something like that in it.

We arrived at the border in the evening and went through border control. On the Albanian side everything went fine; we were already on Greek territory, at the Greek border. A border guard came up to our bus and asked us to collect the passports. We collected the passports, handed them to him, and he went off somewhere. And we watched as from the Greek side, under the guard of Greek border guards, a whole crowd of Albanians was walking. This was at the end of the 90s; back then Albanians were not let in anywhere, and they simply crossed the border illegally. Older listeners probably remember the video footage of ships packed so full that people were literally hanging from the railings, arriving in Italy, Greece — and then illegal tourism there, or «please accept us as residents». They were caught every day; the figures stuck in my memory: 300 to 500 people. And in groups like that they were simply driven back to Albania.

[05:16]
We sit there, watching this scene. The border guard comes back and politely asks us to get out and follow him. We are disciplined people: if the local authorities ask us for something, who is going to argue? We silently get up and get off the bus. And the border post was very solid, much bigger than the one in Narva. But what I have seen in the Baltics — there they are rather more powerful. And they lead us first inside, then along corridors. Then this moustached guy opens a door and asks us to go in. We go in, the door slams shut behind the last of us, and the lock turns.

We are bewildered, because we are actually in a prison cell: bars on the windows, iron rods as thick as my arm, walls that are obviously stone, and so on. And one of ours immediately started pounding on the door with his fist: are you out of your mind or what? These are people who have come from Estonia, what are you doing? A little window in the door opens, and you can see a big moustache there. We had two Albanians with us who were our interpreters — they knew Greek, Albanian and English, so they could talk to us. And from there we hear information from which we understand that this border guard, the shift supervisor, had decided that these were cunning Albanians who had invented a non-existent country for themselves — let me remind you, our passports said, and still say, Eesti Vabariik — had invented it, printed it, and now wanted to fool him with this nonsense and get into Greece that way. And figuratively he gave us the finger: here’s what you get, not entry into the country.

[07:10]
As far as I remember, it was Sasha Tsukerman who was most active there — he was our senior, he was responsible for everyone — and he started demanding: well, go and look at a map. The man says: I already looked, there’s no Estonia there. Well, maybe you just didn’t find it. They explain to him that it’s between Latvia, Russia and Finland, over there. The guy had his doubts, went away, came back and says: there’s no Estonia there, no Latvia, there’s Finland and the Soviet Union. And we immediately realise that he has a map hanging on the wall — this was 1999, and he had a map from 1991. We tell him: listen, at least call somebody who might know. But it’s getting towards evening, and everyone understands perfectly well — and rest in Greece is a sacred thing — that he won’t find anyone now.

He went away. He was sorting out the geography for a very, very long time; we sat there for about three hours. It seemed like an eternity to us: ahead lay a Greek prison and all sorts of unpleasant dishes nobody likes — dry bread and bitter porridge. About three hours later he came, silently opened the door and drily offered his apologies. He said he had got through to the northern headquarters of the border troops. They couldn’t check either, their map was old too, but they found somewhere to call. They called some body belonging to the Ministry of Foreign Affairs, and there they were told that such a country exists, and that these were not Albanians but tourists.

So there you have very distrustful people — the Greeks, for example. If you watch the news carefully, something is always happening there. You can’t fool them with chaff: they are constantly burning something, breaking something and shouting some slogans. That is, people take things to heart and somehow don’t believe what others try to foist on them. By the way, on the way back, as an apology for the three hours we spent there, each of us was given a one-litre bottle of Greek vodka, ouzo, which left a very warm memory of them.

[09:28]
So there are countries where the population has been taught over many, many years of life that these people cannot be trusted. Here, I think, they stopped publishing this long ago, but in the noughties, at the beginning of the century, in Estonia we were very often shown the results of polls — the level of trust. The police and the border troops were always in first place for trust; somehow they were trusted most of all. And at the very bottom, together with the political parties, were the mass media. And somewhere in this spectrum between the police and the parties, everyone else fit in. So that is simply the attitude we have. With us, it seems to me, it is often not even the court that judges: the newspaper printed it — that’s it, the verdict has been passed.

[10:29]
And now, in your opinion, what should one treat with distrust?

In my opinion, one should treat everything with distrust. I don’t know about you, but my day always includes watching Estonian news, Russian news and Ukrainian news. And if some event interests me — what is happening there, what the background is, who thinks what about it — I look at at least three sources. And when I say, for example, «Ukrainian news», I don’t mean the nonsense that runs on their single remaining TV channel. There are very clever people there; some of them may to some extent have, let’s say, gone off their heads, and that’s that. But there are bloggers I listen to. For example, I had a period, a good few years, when I watched Anatoly Shariy every day: I’d hear a «ding-ding», the bell rang — something has come from Shariy. The same in Russia, in Estonia.

Little by little I stopped watching foreign news altogether, because I know they will print what I have already read. There is basically one set of guidelines there, and the news is probably sent out from one source. In short, the whole of Europe is flooded by one wave: there is a sewer pipe somewhere, it leaks, and it floods everything. But basically we do have the opportunity to check. We have the opportunity to see, in different languages and in different places, how each one tells it and how each one comments on it.

Because the whole of Europe, the whole world goes crazy over a story showing some act — so that you and I don’t get burned at the stake afterwards, I won’t say which one. But you watch it, and if you watch this two-minute video as an ordinary person, you won’t notice anything at all yourself. And then you watch it on another channel, where they show you: look, here they walk a hundred metres and turn the corner. And now look where the shadow falls here and where the shadow falls here. Between the moment the two were walking there and the moment they turned the corner there is a difference of at least four hours. That is, it has already been put together. What is shown to me as some act that supposedly took place right now, at this very time, turns out to be a fake. And things like that are very useful.

[13:17]
As a result, of course, it turns out that you stop taking some sources of information seriously at all. Personally, I came to my senses about Estonian newspapers, for example, after reading plenty about myself. I learned more about myself from Estonian newspapers than I knew before personally, from my own life experience. So to me these people are somehow strange. Why this is necessary, I don’t understand very well. But our people are trusting. Our people believe everything, at all levels. When I say «the people», it doesn’t mean I mean Auntie Mali from a former collective farm. I mean everyone.

[14:05]
I had a funny story six years ago. Since I’m a bit afraid to touch the people — they must be treated with respect — I’ll give an example using our members of parliament. Six years ago I was chairman of the select committee for the control of the execution of the budget, as it’s called. We dealt with all sorts of things, and at that time the following situation developed. Remember, in Estonia a great many local governments carried out all kinds of water supply and sewerage projects. In Narva, for example, the length of the network is enormous — and everywhere, all over Estonia. And many construction companies turned out to be geared specifically to this work. And suddenly a moment came, about seven years ago, when the period in which all this was financed by the European Union ended, and the wave subsided. But the production capacity remained, the workers remained, the experience remained. And it would have been strange not to try to keep earning from it somehow; and if it’s not possible in Estonia, maybe it’s possible with the neighbours.

And then I learn the news that in Russia, it turns out, the government allocates money to local governments for similar projects — not European money, as here, but actual state subsidies — and they are starting to do all this on a massive scale. Back then one could easily find, for example, what the water treatment system looks like somewhere in Kronstadt, near us, in the Leningrad Oblast. I thought we could come up with something like that. And what interested us was precisely not the city of St Petersburg, because the water utility there is amazing. We had once been there with Narva Vesi, when the project for six-stage water treatment at our water company was only just starting. We went there to study their experience, because the water there is the cleanest. And it turned out that at that enterprise people like us, with non-Russian passports, are not let in beyond the entrance hall. That is, we did get into the museum, but as for showing us all the equipment, what those halls look like, all that… In short, some six ardent specialists in water treatment and sewerage made the trip to look at a sculptural group — some water carrier with a barrel or something like that.

But by the time I am talking about, some six or seven years ago, we had our own specialists, and in large numbers, and maybe they would come in handy — not in St Petersburg, that’s clear, they’re not needed there, but in the Leningrad Oblast, because there are very many local governments there, very many settlements and towns.

[17:14]
And I arranged a meeting, through acquaintances I arranged a meeting with the Duma of the Leningrad Oblast. That is, there is a Council in St Petersburg, the city one so to speak, and the oblast has its own separate one. Their building is across the road from the Smolny, where the fence runs — you cross the street there, and there is the building of the Leningrad Oblast Duma.

We went there. That’s a separate story, maybe someday I’ll have occasion to — I could talk for two hours about what went on there in those two days — but I’ll tell it briefly. We arrived, checked into the hotel, I took them to dinner at my favourite place, then we went for a walk. And we walked for a long, long, long time. People were tired, people had a mass of impressions. They were very surprised by what they saw in the shops — someday I’ll tell you how at the border we joked that it was a pity we hadn’t brought sandwiches, we might starve. And they were amazed at the cleanliness in which the city of St Petersburg is kept. And these people — there were six of us — all had experience of working in local governments and knew how to assess this cleanliness around us, that is, they understood what it costs.

We walked for a long, long time, and somewhere around one in the morning we went along Nevsky Prospekt. And this shows me in a bad light, but I don’t remember the name of the place. I only know that in olden times it was a cinema, famous for hosting the first screening of the film «ChP» («Emergency»)… the title, unfortunately, I don’t remember. Now there is a place there — a café: pastries, ice cream, coffee. And this place has a distinctive feature: their balcony juts out right over Nevsky, stretching over the pavement.

[19:27]
We went in there. I looked at my colleagues — we had been on the road all day: the border, the hotel, this very long two-hour walk — and they were somehow dull. I decided to cheer them up a little. I was the only smoker in this delegation. I took the pack from the table so that everyone would understand I was going out to smoke, and went out. And in that café a whole team was working, all young, from 18 to 22 at most, a few lads, a few girls. I had seen who greeted us on the stairs — clearly the one in charge. I went up to him and called him over to a glass display case where the pastries were. I introduced myself, he introduced himself: Andrei — Mihhail Anatolyevich. Listen, Andrei, I have a proposal for a little joke. He says: we’re so bored, we’re always up for it, what are we going to do?

I say: I have colleagues sitting over there, five people. Let’s do this: is there anyone on this shift who speaks English well? He says: of course — and calls over a girl. The girl looks — I’m not such an expert in all these matters, but I would say she was Buryat, very beautiful, simply a beauty, and with flawless English. And we agree on the following. I pay for the pastries right away; we choose five. Then the girl comes in and silently puts in front of my colleagues, in front of each one, a little plate with something on it… Well, the pastries there are simply fantastic, out of this world. And she just silently puts them down. And if they ask anything… I say: I know what they’re like. They won’t ask — they’ll start explaining to you that they didn’t order anything. Then please tell them it’s a gift.

And if they ask me why such gifts are given? I say: miss, could you explain the following to them in English — that on your staircase, this marble one we came up, there is a device that listens to what the people going up and down the stairs are talking about. And it automatically determines what language they are speaking. Just a gimmick, so as to know that a guest speaks Finnish — so he can be greeted from afar, you see. And your device reported that Estonians had come to visit you. And since you haven’t had any Estonians for a whole year, this gift is free for them, on the house.

But the girl, even though she was Buryat, was Russian after all. She looked at me and said: and why shouldn’t I put a plate in front of you? I say: well, they’ll ask, why did the five of us get one and this one didn’t? And you’ll tell them that, although he also speaks Estonian, the device determined that it’s not his native language, that he does have some kind of accent, so he’s not entitled to a pastry.

[22:46]
So we had our fun and worked it all out. I asked them to give me time so that I really went out, had a smoke, came back and sat down at the table. The girl comes in and sets out five saucers with pastries. Indignation: we didn’t order this! That is, they want to con us: we didn’t order anything, and they’re bringing us something here, then they’ll demand money. She says: this is free for you, a gift from the house. Why? Because you are the first Estonians to appear here in the last year. And she stands there, waiting to be asked about me. Because they are already eating, and I am sitting there with nothing. And then — silence. She looked at me, I shrugged my shoulders: well, what can you do. And she left, and that was it. Wow: was it worth staging all that, only to get this in the end? I was even a little offended.

After that we walked around a bit more, got to the railway station, and from there took a taxi to the hotel. The next morning, early in the morning, we were supposed to go to the Estonian consulate. In the morning we gathered and were standing there. It was still eating me up. Guys, say what you like, but this is very unpleasant: five are eating, the sixth sits there with nothing, and you silently tuck into it because it was explained to you that it’s only for Estonians. Or did you figure it out yourselves, the whole scheme? I ask them: how did you understand the situation yesterday? And the guys told me that they had been warned that in Russia they would be watched from eight angles by twenty cameras. That is, yesterday’s event only confirmed that those who had briefed them were right — that they would be spied on to the hilt. And they were a little disappointed when I told them how it had all really happened.

[24:47]
So they are very trusting, very. And if it’s written in the newspaper… In Soviet times it was somehow like this: people knew how to read between the lines, understood who benefited from it and why it was being done.

But in Soviet times there wasn’t all this dirt, was there?

And now we have somehow forgotten how; that skill has disappeared. If the newspaper prints «rapist, paedophile» — then that’s how it is, the newspaper won’t lie. Somehow it replaces the court for us, the judicial bodies and so on. So I don’t envy Michelson. And this was not said in order to please Michelson. In general, if you say something that this gentleman likes, you have serious reason to wonder whether you are living right.

[25:32]
It’s hard to live in a society where a court is not enough to determine whether a person is guilty.

That’s true. And unfortunately I know of several such cases where a person, even after proving his innocence at the European Court of Human Rights, cannot restore his reputation and cannot recover the damage the state did to him — he cannot do it in Estonia. So in this respect we have…

Probably it’s not the state after all, but specific people hiding behind state interests.

It is the dream of everyone who has been through the courts and then filed appeals and won something back: that this prosecutor — who, knowing perfectly well that there is in fact no corpus delicti, nevertheless puts pressure on the court, among other things, and pushes the case through to the end — that he should pay. But the thing is, he does not pay for the damage done — the state pays for it. So for his tricks — I mean a specific person now, whose name I probably won’t name after all: meeting him in court is the last thing I want — he will not suffer financially. Someone will pay for him; the state will pay for his blunders. And that allows him to repeat the same trick again and again. And he needs this to build a successful career. That is, they simply walk over people’s heads at the state’s expense.

[27:13]
Well, we have to wrap up somehow.

Yes. It’s strange: when you told me — make an exception and look at the news after all, maybe we’ll find something — I started looking and suddenly realised: Lord, several hundred thousand people in this country are terribly worried right now about what is going to be done with the schools. And nothing that could develop this topic even a little. Not to mention inflation. Inflation, high prices, God knows what will happen to the prices of electricity, water, heating — everything depends on one source, after all. If only someone would analyse it, if only someone would explain why prices are what they are, where they came from. Everyone says: because of the war, because of the war, because of the war. Has anyone actually looked into it? This, I hope, we will discuss separately some day, because if I get going now on the subject of gas and the possibilities of supplying it in liquefied form — that will take a very, very long time.

[28:27]
Then let us wish our listeners all the best. Let us wish them that this warm autumn drags on and on all the way to April, that this year, as an exception, there are no sub-zero temperatures at all. That is the only thing, if the government can’t help. The only thing, if nature helps.

And otherwise — good spirits to everyone, good luck, and warmth in your homes.

А так — всем хорошего настроения, удачи, тепла в доме.

Комментарии