Беседа на Radio Narva.
Слушать подкаст на портале tema.ee.
Смотреть/слушать видео в Facebook.
Смотреть/слушать видео на Youtube (с таймкодами).
Все записи передач с Radio Narva.
00:00 Вступление
01:24 Случай в Албании / Доверие
10:28 Просмотр новостей
14:05 Поездка в С-Пб и пирожные
24:49 Газета заменяет суд
25:32 Восстановление репутации
27:13 Завершение
ДОПОЛНЕНИЕ 06.09.2026
Ниже расшифровка текста и переводы на эстонский и английский языки при помощи искусственного интеллекта.
Транскрипция (оригинал на русском языке)
Автор блога не делал проверку расшифровки и переводов. Всё сделано автоматически (с помощью искусственного интеллекта) и добавлено в статью без дополнительного просмотра на соответствие. Если тексты используются для цитирования автора блога, то их следует сначала сверить с тем, что и как было сказано в оригинальном источнике (видео).
Длительность 29 мин
[00:00]
Добрый день, в эфире Радио Нарва. У нас в студии Михаил Стальнухин. Здравствуйте.
Добрый день, дорогие слушатели. Я нахожусь сейчас в студии Радио Нарва и надеюсь, что довольно регулярно буду отсюда выходить в эфир. Сегодня мы листали злободневные темы — что сейчас Эстонию интересует в первую очередь, чтобы обсудить это как-нибудь. Оказалось, что самый большой интерес читающая публика проявляет к голым детям, или к фотографиям в обнажённом виде. Как-то вот так. Как-то у нас это вошло в привычку: сначала человека обвиняют, потом он долго-долго отплёвывается. Некоторым не везёт — приходится тратить деньги на адвокатов, ходят по судам. Потом мелким шрифтом на шестой странице, где-нибудь в уголочке, напечатают, что, оказывается, человек ни при чём, ни в чём не виноват, ни в чём не участвовал, в оккупации не был и всё такое прочее.
[01:02]
Так о чём будем говорить? О бедном несчастном Михельсоне? О недоверии общества к новостям, которые оно получает от средств массовой информации?
Видите, что обществу нравится, то ему медиа и предлагает. К тому же нации делятся на очень доверчивые и очень недоверчивые. О, кстати, вот об очень недоверчивых расскажу подходящий случай.
[01:24]
В 99-м году — господи, как давно — в составе делегации журналистов из разных газет и журналов Эстонии, тогда, не поверите, даже русских выходило штук двадцать, я оказался в Албании. Там, как наши слушатели помнят, в то время шла война. Не в самой Албании, а рядом, в Косово. И оттуда очень много народу переехало в Албанию. Их по гостиницам и по домам не селили — для них были созданы специальные лагеря: брезентовые палатки, вода в бочках, кругом камни, дикая жара. И мы туда поехали от одной организации, которая занимается гуманитарными проблемами, посмотреть, как в этих лагерях народ существует.
Пока эта поездка готовилась и пока мы туда добрались, беженцы уже стали возвращаться домой, начался отток в обратную сторону. В двух лагерях мы побывали, посмотрели на поезда, которые отправляли, — торжественно они садились в поезд. К вагонам спереди прицеплялся какой-то игрушечный совершенно паровоз, я таких никогда не видел. Я спросил, как они на таком куда-то смогут добраться. А им тут недалеко, им всего 70 километров. То есть там расстояния примерно такие — откуда кто бежит.
[03:05]
И как-то не хватало нам впечатлений, наверное, и руководитель нашей делегации, всем известный Александр Цукерман — Саша, если слушаешь, большой привет тебе, — вдруг предложил. Мы тогда находились на юге Албании, рядом с северной Грецией. И он говорит: а не махнуть ли нам, друзья, в Грецию? Она же рядом, рукой подать. Поскольку у нас паспорта были эстонские — хочу напомнить, что мы тогда в Евросоюзе ещё не были, до этого ещё было пять лет, — но вроде бы у нас с Грецией безвизовый обмен, безвизовое пересечение границ, мы решили: на один денёк смотаемся в город Янина. А мне очень хотелось Янину посмотреть, потому что кто читал «Графа Монте-Кристо», тот знает, какую ценность и важность имеет этот город для всех поклонников его таланта. «Нам пишут из Янины» — там есть такое.
Прибыли на границу вечером и пошли проходить пограничный контроль. С албанской стороны прошли нормально, оказались уже на греческой территории, на греческой границе. К нашему автобусу подошёл пограничник, попросил собрать паспорта. Мы паспорта собрали, ему передали, он куда-то ушёл. А мы смотрели, как со стороны Греции под охраной греческих пограничников идёт целая толпа албанцев. Это было в конце 90-х, тогда албанцев ещё никуда не пускали, и они просто нелегально пересекали границу. Кто постарше, те, наверное, помнят видеосюжеты, как корабли, набитые так, что люди висят просто с поручней, прибывают в Италию, Грецию — и дальше уже там нелегальный туризм или «принимайте, пожалуйста, на жительство». Их каждый день отлавливали, мне запомнились цифры: от 300 до 500 человек. И вот такими группами просто гнали назад в Албанию.
[05:16]
Сидим, смотрим на эту картину. Возвращается пограничник и вежливо просит нас выйти и пройти за ним. Мы люди дисциплинированные: если нас власть местная о чём-то просит, кто же будет спорить. Молча встаём, выходим из автобуса. Причём пограничный пункт очень солидный, гораздо больше, чем Нарвский. Но то, что я видел в Балтии, — там помощнее так будет. И нас ведут сначала внутрь, потом коридорами. Потом этот усатый мужик открывает дверь, просит нас зайти. Мы заходим, и за последним дверь захлопывается, и замок поворачивается.
Мы в недоумении, потому что мы вообще-то в тюремной камере: там на окнах решётки, в мою руку толщиной железки, стены, видно, что каменные, и всё такое. И кто-то из наших тут же начал кулаком молотить в дверь: вы что, с ума сошли, что ли? Это люди приехали из Эстонии, вы что? Открывается окошко в двери, там усы видны такие здоровые. С нами было два албанца, которые у нас переводчиками были — они и греческий знали, и албанский, и английский, чтобы с нами разговаривать. И оттуда мы слышим такую информацию, из которой понимаем, что этот пограничник, старший смены, решил, что это хитрые албанцы придумали себе несуществующую страну — напомню, паспорта у нас были и есть, — придумали, отпечатали и теперь такой ерундой хотят его одурачить и так проникнуть в Грецию. И фигурально показал нам фигу: вот вам, а не въезд в страну.
[07:10]
Насколько я помню, там как раз Саша Цукерман активнее всего — он у нас был старший, он за всех отвечал — начал требовать: ну сходи, посмотри на карту. Тот говорит: я уже смотрел, там никакой Эстонии нет. Ну, может, ты её просто не нашёл. Ему объясняют, что это между Латвией, Россией и Финляндией, вот там. Мужик засомневался, ушёл, пришёл, говорит: там нет никакой Эстонии, никакой Латвии, там есть Финляндия и Советский Союз. И мы тут же понимаем, что у него висит карта — это был 99-й год, а у него висит карта 91-го года. Мы ему говорим: слушай, ну позвони хотя бы кому-нибудь, кто может знать. А дело к вечеру, и все прекрасно понимают — а отдых в Греции это дело святое, — что он сейчас ведь никого не найдёт.
Он ушёл. Выяснял географию очень-очень долго, мы там просидели часа три. Нам показалось, что это целая вечность: впереди греческая тюрьма и всякие неприятные блюда, которые никому не нравятся, — сухой хлеб и горькая каша. Часа через три пришёл, молча открыл дверь, сухо принёс свои извинения. Сказал, что он дозвонился до северного штаба пограничных войск. Там не смогли проверить, у них тоже карта была старая, но они нашли, куда позвонить. Они позвонили куда-то в какую-то структуру, входящую в Министерство иностранных дел, и там им подтвердили, что есть такая страна, и это не албанцы, а туристы.
Вот очень недоверчивые люди — греки, например. Если смотреть новости внимательно, у них постоянно что-то происходит. Их на мякине не проведёшь: они постоянно там что-то жгут, чего-то ломают и кричат какие-то лозунги. То есть люди от души воспринимают и как-то не верят тому, что им пытаются втюхать. Кстати, на обратном пути, в знак извинения за проведённые там три часа, нам каждому подарили по литровой бутылке греческой водки узо, оставив о себе очень тёплое воспоминание.
[09:28]
Так что есть страны, где население долгими-долгими годами жизни приучено к тому, что вот этим доверять нельзя. У нас уже давно, по-моему, это не печатают, но в нулевые годы, в начале века, в Эстонии очень часто нам показывали результаты опросов — уровень доверия. Всегда на первом месте по доверию шли полиция и пограничные войска, им как-то доверяли больше всего. А в самом низу, вместе с политическими партиями, были средства массовой информации. А где-то в этом спектре между полицией и партиями умещались все остальные. Так что у нас просто вот такое отношение. У нас чаще, по-моему, судит даже не суд: газета напечатала — всё, приговор вынесла.
[10:29]
А сейчас, по-вашему, к чему стоит относиться с недоверием?
По-моему, стоит относиться ко всему с недоверием. Не знаю, как вы, а мой день обязательно включает в себя просмотр эстонских новостей, российских новостей и украинских новостей. И если какое-то событие меня интересует — что там происходит, какая подоплёка, кто как к этому относится, — я смотрю как минимум три источника. Причём когда я говорю, например, «украинские новости», я не имею в виду тот бред, который у них крутится на единственном оставшемся телеканале. Там есть очень умные люди; некоторые из них могут быть в той или иной мере, скажем, свихнулись, и всё. Но есть блогеры, к которым я прислушиваюсь. Например, был у меня период, аж несколько лет, когда я Анатолия Шария смотрел каждый день: у меня просто «тынь-тынь», колокольчик прозвенел — от Шария что-то пришло. Аналогично в России, в Эстонии.
Мало-помалу я перестал абсолютно смотреть иностранные новости, потому что я знаю, что у них будет напечатано то, что я уже читал. Там, в принципе, методичка одна, и новости рассылают, наверное, из одного источника. В общем, всю Европу захлёстывает одной волной: там где-то канализационная труба, из неё течёт, и всё это захлёстывает. А так, в принципе, у нас есть возможность проверить. У нас есть возможность на разных языках, в разных местах посмотреть, кто как рассказывает, кто как комментирует.
Потому что вся Европа, весь мир встаёт на уши по поводу сюжета, где показывают какое-то действие — чтобы нас потом с вами не сожгли на костре, я не буду рассказывать, какое. Но ты смотришь, и если ты смотришь это двухминутное видео как обыватель, ты сам вообще ничего не заметишь. А потом смотришь на другом канале, где тебе показывают: вот смотри, вот они проходят сто метров и поворачивают за угол. А теперь смотрите, где тень падает здесь, а где тень падает здесь. Между тем, что там двое шли, и тем, что они повернули за угол, разница четыре часа как минимум. То есть это уже скомбинировано. То, что мне показывают как какое-то действие, которое имело место быть вот сейчас, вот в это время, — а это, оказывается, фейк. И вот такие вещи — это очень полезно.
[13:17]
В результате, конечно, получается так, что некоторые источники информации вообще перестаёшь воспринимать всерьёз. Я конкретно пришёл в чувство с эстонскими газетами, например, после того как начитался про себя. Я из эстонских газет про себя узнал больше, чем знал до того лично, по своему жизненному опыту. Поэтому для меня эти люди какие-то странные. Зачем это надо — я не очень хорошо понимаю. А народ у нас доверчивый. Народ у нас верит всему, на всех уровнях. Когда я говорю «народ», это не значит, что я имею в виду тётю Мали из бывшего колхоза. Я имею в виду всех.
[14:05]
У меня была забавная история шесть лет назад. Поскольку народ я трогать побаиваюсь — там надо с уважением относиться, — то приведу пример на наших депутатах парламента. Шесть лет назад я был председателем особой комиссии по контролю за исполнением бюджета, так это называется. Занимались мы чем угодно, в том числе тогда сложилась такая ситуация. Помните, в Эстонии очень многие самоуправления делали всякие водопроводно-канализационные проекты. В Нарве, например, там огромная протяжённость — да везде, по всей Эстонии. И многие строительные фирмы оказались заточены именно под эту работу. И вдруг наступил такой момент, это было примерно семь лет назад, когда кончился период, когда это всё финансировалось из Европейского союза, и схлынула эта волна. А производственные мощности остались, работники остались, опыт остался. И было бы странно не попробовать как-то на этом продолжать зарабатывать; но если в Эстонии нельзя, может, у соседей можно.
И тут я узнаю новость, что в России, оказывается, местным самоуправлениям под аналогичные проекты правительство выделяет — уже не европейские деньги, как у нас, а именно государственные дотации, — и они начинают массово этим всем заниматься. Тогда можно было легко найти, например, как выглядит система очистки воды где-нибудь в Кронштадте, рядом у нас, в Ленинградской области. Я подумал, что можно было бы чего-нибудь такое придумать. Причём интересовал именно не город Петербург, потому что там водоканал потрясающий. Мы там были когда-то с «Нарва Веси», когда ещё только начинался проект шестиступенчатой очистки воды на нашем водном предприятии. Поехали туда изучать опыт, потому что там чистейшая вода. И оказалось, что на этом предприятии таких, как мы, с паспортами нероссийскими, не пускают дальше прихожей. То есть в музей мы ещё попали, а вот чтобы нам показали всю технику, как эти залы выглядят, всё такое… В общем, человек шесть ярых специалистов водоочистки и канализации съездили для того, чтобы посмотреть на скульптурную группу — там водовоз какой-то с бочкой или что-то такое.
Но у нас к этому времени, о котором я говорю, лет шесть-семь назад, были свои специалисты, и в большом количестве, и, может, пригодятся — не в Петербурге, это понятно, там не нужны, а в Ленинградской области, потому что там очень много самоуправлений, очень много посёлков, городов.
[17:14]
И я договорился о встрече, через знакомых договорился о встрече с Думой Ленинградской области. То есть есть Совет в Петербурге, как бы городской, а в области отдельно своя. Здание у них находится через дорогу от Смольного, где ограда проходит, — там через улицу перейти, там вот это здание Ленинградской областной думы.
Туда мы поехали. Это отдельная история, может, когда-нибудь придётся — я об этом могу часа два рассказывать, чего там происходило в те два дня, — но расскажу коротенько. Мы приехали, разместились в гостинице, в отеле, я их свозил поужинать в своё любимое место, потом мы пошли гулять. И гуляли долго-долго-долго. Люди устали, у людей была масса впечатлений. Они очень удивились тому, что увидели в магазинах, — когда-нибудь расскажу, как мы на границе шутили, что жаль, бутерброды не взяли, как бы не оголодать. И поражались чистоте, в которой пребывает город Петербург. А люди-то все — там шесть человек у нас было — в общем-то, имеющие опыт работы в местных самоуправлениях и знающие, как оценивать эту чистоту, которая нас окружает, то есть понимающие, чего она стоит.
Гуляли долго-долго, и где-то уже в час ночи прошли по Невскому. И это характеризует меня с плохой стороны, но я не помню названия этого заведения. Я только знаю, что в давние-давние времена это был кинотеатр, который знаменит тем, что там прошёл первый показ фильма «ЧП»… название, к сожалению, не помню. Сейчас там такое заведение — кофейня: пирожные, мороженое, кофе. И у этого заведения отличительный знак: у них балкон выходит прямо над Невским, над тротуаром стелется.
[19:27]
Зашли туда. Я посмотрел на своих коллег — а мы весь день ехали: граница, гостиница, эта очень долгая прогулка, два часа, — и какие-то они скучные. Я решил немножко их развеселить. Я был единственный курящий в этой делегации. Я взял пачку со стола, чтобы все поняли, что я пошёл курить, вышел. А там, в этой кофейне, работала целая бригада, и все молодые, от 18 до 22 максимум, несколько парней, несколько девчонок. Я видел, кто нас встречал на лестнице, — это старший, явно. Я к нему подошёл, подозвал его к такой стеклянной витрине, где пирожные стояли. Представился, он мне представился: Андрей — Михаил Анатольевич. Слушай, Андрей, есть предложение немножко пошутить. Он говорит: нам так скучно, мы всегда готовы, а что будем делать?
Я говорю: вот у меня там коллеги сидят, пять человек. Давай так: у тебя есть кто-нибудь в этой смене, кто хорошо говорит по-английски? Он говорит: конечно, — и подзывает девушку. Девушка на вид — я не такой специалист во всех этих вопросах, но я бы сказал, что это бурятка, очень красивая, просто красавица, и чистейший английский язык. И мы договоримся вот о чём. Я плачу за пирожные сразу, мы выбираем пять штук. А потом девушка заходит и молча ставит перед моими коллегами, перед каждым, по тарелочке, на которой что-то… Ну, а там пирожные просто фантастические, что-то с чем-то. И просто молча ставит. А если что-нибудь спросят… Я говорю: я знаю, что они. Они не спросят — они начнут объяснять вам, что они ничего не заказывают. Тогда, пожалуйста, скажите им, что это подарок.
А если меня спросят, почему такие подарки делают? Говорю: девушка, а вы сможете им по-английски объяснить вот такую вещь — что у вас на лестнице, вот на этой мраморной, по которой мы поднимались, стоит прибор, который слушает, о чём говорят люди, которые по лестнице вверх-вниз идут. И он автоматически определяет, на каком языке они говорят. Просто фишка такая, чтобы знать, что гость по-фински говорит, — понятно, издалека можно его приветствовать. И ваш прибор выдал, что к вам в гости пришли эстонцы. И поскольку эстонцев у вас не было уже целый год, то им от заведения бесплатно вот этот подарок.
А девочка-то, хоть и бурятка, но она же русская. Она так посмотрела на меня, говорит: а почему вам тарелочку не ставить? Говорю: вот, они спросят, а почему нам пятерым принесли, а этому нет? А вы им на это скажете, что, хотя он тоже говорит по-эстонски, прибор определил, что это не родной язык, что у него какой-то акцент всё-таки, поэтому ему пирожное не положено.
[22:46]
Значит, мы повеселились, всё это отработали. Я попросил дать мне время, чтобы я действительно сходил, перекурил, вернулся, сел за стол. Заходит девушка, расставляет пять блюдечек с пирожными. Возмущение: мы не заказывали! То есть нас хотят развести: мы ничего не заказывали, а нам тут что-то приносят, потом денег потребуют. Она говорит: это вам бесплатно, подарок от заведения. Почему? Потому что вы первые эстонцы, которые здесь появились за последний год. И стоит, ждёт, когда её будут спрашивать про меня. Потому что они-то уже едят, а я-то сижу безо всего. И дальше — тишина. Она на меня посмотрела, я плечами пожал: ну что поделаешь. И она пошла, и всё. Ничего себе: стоило так разыгрывать, чтобы в результате получить вот такое. Немножко даже обиделся.
После этого мы там ещё чуть-чуть погуляли, дошли до вокзала, оттуда уже на такси в гостиницу. На следующее утро, с раннего утра, мы должны были в консульство эстонское поехать. Утром собрались, стоим. Меня всё-таки жаба душит. Ребята, ну вот как угодно, но это очень неприятно: пятеро едят, шестой сидит безо всего, а вы молча вот это трескаете, потому что вам объяснили только, что эстонцам. А вы что, сами это поняли, что ли, саму схему? Я их спрашиваю: а как вы вчера поняли ситуацию? И мне мужики сказали, что их предупредили, что в России за ними будут наблюдать с восьми ракурсов двадцатью камерами. То есть и вчерашнее событие только подтвердило правоту тех, кто их инструктировал, что за ними будут шпионить просто до упора. И немножко разочаровались, когда я им рассказал, как оно было всё на самом деле.
[24:47]
То есть очень доверчивы, очень. И если в газете написано… В советское время как-то было так: люди умели читать между строчек, понимали, кому это выгодно, зачем это делать.
Да в советское время и не было такой грязи-то, да?
А сейчас как-то разучились, пропала эта наука. Если в газете напечатано «насильник, педофил» — значит, так оно и есть, газета врать не будет. Как-то заменяет она у нас суд, органы правосудия и так далее. Так что Михельсону я не завидую. И это говорилось не с целью понравиться Михельсону. Вообще, если вы говорите что-то, что нравится этому господину, то у вас есть серьёзная причина задуматься, правильно ли вы живёте.
[25:32]
Трудно жить в обществе, когда суда недостаточно для того, чтобы определить, виновен ли человек.
Есть такое. И, к сожалению, я знаю несколько таких случаев, когда человек, даже доказавший свою невиновность в Европейском суде по правам человека, не может восстановить свою репутацию и не может погасить тот ущерб, который ему нанесло государство, — он не может этого сделать в Эстонии. Так что с этим у нас…
Наверное, это всё-таки не государство, а конкретные люди, прикрывающиеся государственными интересами.
Это мечта всех тех, кто проходил через суды и потом подавал апелляции и что-то отсуживал: чтобы вот этот прокурор, который, прекрасно понимая, что фактически никакого состава преступления нет, при этом в том числе оказывает давление на суд и доводит дело до конца, — чтобы он расплачивался. Но дело в том, что он не расплачивается за нанесённый ущерб — за это расплачивается государство. Поэтому за его фокусы — я имею в виду сейчас конкретного человека, имя которого называть, наверное, всё-таки не буду: в суде мне с ним встречаться хочется меньше всего, — он не будет страдать финансово. За него заплатят, за его ляпы заплатит государство. И это позволяет ему снова и снова повторять один и тот же номер. А это нужно для того, чтобы он строил успешную карьеру. То есть идут просто по головам за счёт государства.
[27:13]
Ну и надо как-то завершить.
Да. Как-то странно: когда вы мне сказали — сделай исключение и посмотри всё-таки новости, может быть, мы найдём что-нибудь такое, — я стал смотреть и вдруг понял: господи, ведь сейчас несколько сот тысяч человек в этой стране страшно волнует, что будут делать со школами. И ничего такого, что могло бы хоть как-то развить эту тему. Я уже не говорю про инфляцию. Инфляция, дороговизна, бог его знает, что будет с ценами на электричество, воду, отопление — всё ведь зависит от одного источника. Хоть бы кто-нибудь проанализировал, хоть бы кто-нибудь объяснил, почему цены такие, откуда они взялись. Все говорят: из-за войны, из-за войны, из-за войны. Хоть кто-нибудь разобрался? Это, я надеюсь, мы когда-нибудь обсудим отдельно, потому что если я сейчас заведусь на тему газа и возможностей его поставок в жидком виде — это очень-очень надолго.
[28:27]
Тогда пожелаем нашим радиослушателям всего хорошего. Пожелаем им, чтобы эта тёплая осень тянулась-тянулась аж до апреля, чтобы в этом году, в виде исключения, вообще не было минуса. Это единственное — если правительство не может помочь, единственное, чем поможет природа.
А так — всем хорошего настроения, удачи, тепла в доме.
Transkriptsioon (tõlge vene keelest eesti keelde)
Blogi autor ei kontrollinud transkriptsiooni ega tõlkeid. Kõik on tehtud automaatselt (tehisintellekti abil) ja lisatud artiklisse ilma täiendava ülevaatuseta, et kontrollida nende vastavust originaalile. Kui tekste kasutatakse blogi autori tsiteerimiseks, tuleks need esmalt üle kontrollida ja võrrelda sellega, mida originaalallikas (video) tegelikult öeldi ja kuidas seda öeldi.
Kestus 29 min
[00:00]
Tere päevast, eetris on Narva Raadio. Meie stuudios on Mihhail Stalnuhhin. Tere.
Tere päevast, kallid kuulajad. Olen praegu Narva Raadio stuudios ja loodan, et hakkan siit üsna regulaarselt eetris olema. Täna vaatasime päevakajalisi teemasid – mis praegu Eestit kõige rohkem huvitab, et seda kuidagi arutada. Selgus, et kõige suuremat huvi pakuvad lugejatele alasti lapsed või alasti fotod. Vot nii. Kuidagi on meil kujunenud harjumuseks, et kõigepealt süüdistatakse inimest ja siis peab ta tükk aega end õigustama. Mõnel ei vea – tuleb kulutada raha advokaatidele ja käia kohtus. Seejärel trükitakse kusagil kuuendal leheküljel väikeses kirjas, nurgakeses, et tegelikult polnud inimene milleski süüdi, polnud millegagi seotud, ei osalenud milleski, polnud okupatsiooni ajal seal ega midagi muud sellist.
[01:02]
Millest siis räägime? Vaesest õnnetust Michels(on)ist? Või ühiskonna usaldamatusest nende uudiste suhtes, mida ta massimeediast saab?
Vaadake, mida ühiskonnale meeldib lugeda, seda meedia talle ka pakub. Pealegi jagunevad rahvad väga usaldavateks ja väga umbusklikeks. Ah, muide, väga umbusklikest räägin ühe sobiva loo.
[01:24]
1999. aastal – issand, kui ammu see oli – sattusin ma Albaaniasse Eesti eri ajalehtede ja ajakirjade ajakirjanikest koosnenud delegatsiooni koosseisus. Tollal ilmus Eestis, uskuge või mitte, isegi umbes kakskümmend venekeelset väljaannet. Seal, nagu meie kuulajad mäletavad, käis sel ajal sõda. Mitte Albaanias endas, vaid sealsamas kõrval, Kosovos. Sealt kolis Albaaniasse väga palju inimesi. Neid ei majutatud hotellidesse ega kodudesse – nende jaoks olid loodud erilaagrid: presendist telgid, vesi vaatides, ümberringi kivid ja meeletu kuumus. Me läksime sinna ühe humanitaarprobleemidega tegeleva organisatsiooni kaudu, et vaadata, kuidas inimesed neis laagrites elavad.
Selleks ajaks, kui sõit ette valmistati ja me kohale jõudsime, olid põgenikud juba hakanud koju tagasi minema, algas vastupidine liikumine. Käisime kahes laagris ja vaatasime ronge, millega neid ära saadeti – nad istusid rongi lausa pidulikult. Vaguni ette oli haagitud mingi täiesti mänguasja moodi vedur, sellist polnud ma kunagi näinud. Küsisin, kuidas nad sellega üldse kuhugi jõuavad. Aga neil polnud kaugele minna, ainult 70 kilomeetrit. Seal ongi vahemaad umbes sellised – sõltuvalt sellest, kust keegi põgenes.
[03:05]
Ja ilmselt jäi meil muljeid kuidagi väheks ning meie delegatsiooni juht, kõigile tuntud Aleksandr Zukerman – Saša, kui sa kuulad, suur tervitus sulle – tegi äkki ettepaneku. Olime tol ajal Lõuna-Albaanias, Põhja-Kreeka lähedal. Ta ütleb: aga kas me ei läheks, sõbrad, Kreekasse? See on ju siinsamas, kiviga visata. Kuna meil olid Eesti passid – tuletan meelde, et me ei olnud siis veel Euroopa Liidus, selleni oli veel viis aastat – aga meie teada oli Eestil Kreekaga viisavabadus, otsustasime: sõidame üheks päevaks Janiinasse. Mina tahtsin Janiinat eriti näha, sest kes on lugenud „Monte Cristo krahvi“, see teab, kui tähtis ja väärtuslik see linn on kõigile tema loomingu austajatele. „Meile kirjutatakse Janiinast“ – seal on selline koht.
Jõudsime õhtul piirile ja läksime piirikontrolli. Albaania poolel läks kõik normaalselt, olime juba Kreeka territooriumil, Kreeka piiril. Meie bussi juurde tuli piirivalvur ja palus passid kokku koguda. Kogusime passid kokku, andsime talle ja ta läks kuhugi. Meie aga vaatasime, kuidas Kreeka poolelt liigub Kreeka piirivalvurite valve all terve rahvahulk albaanlasi. See oli 1990. aastate lõpus, siis ei lastud albaanlasi veel eriti kuhugi ja nad ületasid piiri lihtsalt ebaseaduslikult. Vanemad inimesed ilmselt mäletavad videolõike sellest, kuidas laevad, nii täis topitud, et inimesed ripuvad käsipuude küljes, jõudsid Itaaliasse, Kreekasse – ja sealt edasi juba ebaseaduslikult elama või palvega: „Võtke meid palun vastu.“ Neid püüti iga päev kinni, mulle jäid meelde numbrid: 300–500 inimest. Ja selliste rühmadena saadeti nad lihtsalt Albaaniasse tagasi.
[05:16]
Istume ja vaatame seda pilti. Piirivalvur tuleb tagasi ja palub viisakalt, et läheksime bussist välja ja järgneksime talle. Me oleme distsiplineeritud inimesed: kui kohalik võim midagi palub, kes siis ikka vaidlema hakkab. Tõuseme vaikides, läheme bussist välja. Pealegi oli piiripunkt väga soliidne, palju suurem kui Narva oma. Aga see, mida ma Baltikumis näinud olen – seal on veel võimsamad. Ja meid viiakse kõigepealt sisse, siis mööda koridore. See vuntsidega mees avab ukse ja palub meil sisse minna. Me läheme sisse ning kui viimane meist on sees, lööb uks kinni ja lukk keeratakse ette.
Oleme hämmingus, sest tegelikult oleme vangikongis: akendel on trellid, metallvardad on minu käsivarre jämedused, seinad on ilmselgelt kivist ja kõik muu selline. Üks meie hulgast hakkab kohe rusikaga uksele taguma: kas te olete hulluks läinud või? Need inimesed tulid Eestist, mis teil viga on? Ukse sisse avaneb luuk, sealt paistavad suured vuntsid. Meiega olid kaks albaanlast, kes olid meie tõlgid – nad oskasid kreeka, albaania ja inglise keelt, et meiega suhelda. Ja sealt kuuleme sellist infot, millest saame aru, et see piirivalvur, vahetuse vanem, on otsustanud, et kavalad albaanlased mõtlesid endale välja olematu riigi – tuletan meelde, passid olid meil olemas ja on praegugi olemas –, mõtlesid need välja, trükkisid valmis ja tahavad nüüd selle jamaga teda lollitada ning Kreekasse sisse pääseda. Ja ta näitas meile kujundlikult keskmist sõrme: vot teile – riiki sisse ei saa.
[07:10]
Nii palju kui mina mäletan, hakkas just Saša Zukerman kõige aktiivsemalt nõudma – tema oli meie vanem ja vastutas kõigi eest: mine vaata kaarti. Too vastab: ma juba vaatasin, seal pole mingit Eestit. No võib-olla sa lihtsalt ei leidnud seda. Talle selgitatakse, et see on Läti, Venemaa ja Soome vahel, seal kuskil. Mees kahtleb, läheb ära, tuleb tagasi ja ütleb: seal pole mingit Eestit, mingit Lätit ka mitte, seal on Soome ja Nõukogude Liit. Ja siis saame kohe aru, et tal ripub seinal kaart – see oli 1999. aasta, aga tal on seinal 1991. aasta kaart. Ütleme talle: kuule, helista vähemalt kellelegi, kes võiks teada. Aga õhtu on käes ja kõik saavad suurepäraselt aru – puhkus Kreekas on püha asi –, et ega ta praegu kedagi kätte ei saa.
Ta läks minema. Ta uuris geograafiat väga-väga kaua, meie istusime seal umbes kolm tundi. Meile tundus see terve igavikuna: ees ootas Kreeka vangla ja igasugused ebameeldivad road, mida keegi ei taha – kuiv leib ja mõru puder. Umbes kolme tunni pärast tuli ta tagasi, avas vaikides ukse ja vabandas napisõnaliselt. Ta ütles, et oli helistanud piirivalve põhjapoolse piirkonna staapi. Seal ei osatud samuti kontrollida, sest neilgi oli vana kaart, kuid nad leidsid, kuhu helistada. Nad helistasid mingisse välisministeeriumi alluvusse kuuluvasse asutusse ja seal kinnitati, et selline riik on olemas ning tegemist pole albaanlaste, vaid turistidega.
Väga umbusklikud inimesed on näiteks kreeklased. Kui uudiseid tähelepanelikult vaadata, toimub neil pidevalt midagi. Neid pole kerge ninapidi vedada: nad põletavad ja lõhuvad seal pidevalt midagi ning karjuvad mingeid loosungeid. See tähendab, et inimesed reageerivad südamest ja kuidagi ei usu seda, mida neile üritatakse pähe määrida. Muide, tagasiteel kinkisid nad meile vabanduseks nende kolme seal veedetud tunni eest igaühele liitrise pudeli Kreeka viina, ouzot, jättes endast väga sooja mälestuse.
[09:28]
Nii et on riike, kus inimesed on pikkade aastakümnete jooksul harjunud sellega, et neid ei saa usaldada. Meil seda vist enam ammu ei trükita, aga 2000. aastatel, sajandi alguses, näidati Eestis meile väga sageli küsitluste tulemusi – usaldusnäitajaid. Alati olid usalduse poolest esikohal politsei ja piirivalve, neid usaldati kõige rohkem. Kõige lõpus koos erakondadega olid massimeedia väljaanded. Kusagil politsei ja erakondade vahel paiknesid kõik ülejäänud. Nii et meil on lihtsalt selline suhtumine. Minu meelest mõistab meil sageli isegi mitte kohus kohut: ajaleht kirjutas – kõik, kohtuotsus on tehtud.
[10:29]
Mida teie arvates peaks praegu umbusuga vaatama?
Minu meelest tuleks kõigesse umbusuga suhtuda. Ma ei tea, kuidas teiega, aga minu päev sisaldab kindlasti Eesti uudiste, Venemaa uudiste ja Ukraina uudiste vaatamist. Ja kui mõni sündmus mind huvitab – mis seal toimub, mis on selle taust, kuidas keegi sellesse suhtub –, vaatan vähemalt kolme allikat. Kusjuures kui ma ütlen näiteks „Ukraina uudised“, ei pea ma silmas seda jama, mida näidatakse nende ainsal allesjäänud telekanalil. Seal on väga tarku inimesi; mõned neist võivad olla ühel või teisel määral, ütleme, hulluks läinud, ja kõik. Aga on blogijaid, kelle juttu ma kuulan. Näiteks oli mul aastaid periood, mil vaatasin Anatoli Šarijat iga päev: mul lihtsalt „tilin-tilin“, kelluke helises ja Šarijalt oli midagi tulnud. Samamoodi Venemaal ja Eestis.
Tasapisi lõpetasin välisuudiste vaatamise peaaegu täielikult, sest ma tean, et seal kirjutatakse seda, mida ma olen juba lugenud. Põhimõtteliselt on neil üks ja sama käsiraamat ning uudised saadetakse ilmselt ühest allikast. Kogu Euroopat ujutab üks laine üle: kusagil on kanalisatsioonitoru, sellest voolab midagi välja ja kõik on üle ujutatud. Aga põhimõtteliselt on meil võimalus asju kontrollida. Meil on võimalus vaadata eri keeltes ja eri kohtades, kuidas keegi midagi räägib ja kommenteerib.
Sest kogu Euroopa, kogu maailm tõuseb tagajalgadele mingi loo pärast, kus näidatakse mingit tegevust – et meid teiega pärast tuleriidale ei põletataks, ei hakka ma ütlema, millist. Aga sa vaatad seda kaheminutilist videot tavalise inimesena ja ei märka ise mitte midagi. Siis vaatad teist kanalit, kus sulle näidatakse: vaata, nad lähevad sada meetrit ja pööravad ümber nurga. Aga nüüd vaadake, kuhu langeb vari siin ja kuhu langeb vari seal. Selle vahel, kui need kaks inimest kõndisid, ja selle vahel, kui nad ümber nurga pöörasid, on vähemalt neli tundi. See tähendab, et materjal on kokku monteeritud. Seda, mida mulle näidatakse kui tegevust, mis leidis aset just praegu, just sel ajal, on tegelikult võltsitud. Ja sellised asjad on väga kasulikud.
[13:17]
Selle tulemusena on muidugi nii, et mõned allikad muutuvad…
Transcript to English (translation from Russian)
The blog author did not review the transcript or translations. Everything was generated automatically (using artificial intelligence) and added to the article without any further checks for accuracy or consistency with the original. If you intend to quote the blog author, please first verify the text against what was actually said in the original source (the video).
Duration 29 min
[00:00]
Good afternoon, you’re listening to Narva Radio. Our guest in the studio is Mikhail Stalnukhin. Hello.
Good afternoon, dear listeners. I’m here in the Narva Radio studio now, and I hope I’ll be coming on air from here fairly regularly. Today we were looking through current topics—what is of greatest interest to Estonia right now, so that we could discuss it somehow. It turned out that the reading public is most interested in naked children, or photographs of people in the nude. That’s where we are. Somehow, we’ve got into the habit of accusing a person first and then making them spend a long time defending themselves. Some people are unlucky—they have to spend money on lawyers and go to court. Then, in tiny print on page six, somewhere in the corner, they’ll publish that, as it turns out, the person had nothing to do with it, was guilty of nothing, took part in nothing, wasn’t involved in the occupation, and so on and so forth.
[01:02]
So what are we going to talk about? Poor, unfortunate Michelson? Or society’s distrust of the news it receives from the mass media?
You see, the media offers society whatever society likes. Besides, nations can be divided into very trusting and very distrustful ones. Oh, by the way, let me tell you a suitable story about some very distrustful people.
[01:24]
In 1999—good Lord, how long ago that was—I ended up in Albania as part of a delegation of journalists from various Estonian newspapers and magazines. Believe it or not, at the time there were even about twenty Russian-language publications coming out in Estonia. As our listeners may remember, there was a war going on there at the time. Not in Albania itself, but nearby, in Kosovo. A great many people moved from there into Albania. They weren’t housed in hotels or private homes—special camps had been set up for them: canvas tents, water in barrels, stones all around, and terrible heat. We went there through an organization dealing with humanitarian issues to see how people were living in those camps.
By the time the trip had been arranged and we actually got there, the refugees had already begun returning home; the flow was going in the opposite direction. We visited two camps and watched the trains they were being sent home on—they boarded them almost ceremonially. A completely toy-like little locomotive was attached to the front of the carriages; I had never seen anything like it. I asked how they could possibly get anywhere on something like that. But they didn’t have far to go, only 70 kilometres. That’s what the distances were like there—depending on where each person had fled from.
[03:05]
And perhaps we felt we hadn’t had enough excitement, because the head of our delegation, the well-known Aleksandr Zuckerman—Sasha, if you’re listening, greetings to you—suddenly suggested something. We were in southern Albania at the time, near northern Greece. He said, “Why don’t we, friends, nip over to Greece? It’s right next door.” Since we had Estonian passports—I should remind you that we weren’t in the European Union yet; that was still five years away—but as far as we knew, Estonia and Greece had a visa-free regime, we decided to make a one-day trip to the city of Ioannina. I particularly wanted to see Ioannina because anyone who has read The Count of Monte Cristo knows how important and significant this city is to admirers of his work. “We have a letter from Ioannina”—there’s a line like that in the book.
We reached the border in the evening and went through passport control. Everything went normally on the Albanian side, and we were already on Greek territory, at the Greek border. A border guard came up to our bus and asked us to collect our passports. We gathered them, handed them over, and he went somewhere. We watched as a whole crowd of Albanians moved along from the Greek side under the protection of Greek border guards. This was in the late 1990s, when Albanians still weren’t allowed into many places and were simply crossing the border illegally. Older people probably remember the television footage of ships packed so tightly that people were hanging from the railings, arriving in Italy and Greece—and then continuing on as illegal migrants or asking to be taken in. They caught hundreds of them every day; I remember the figures: 300 to 500 people. And they simply drove them back to Albania in groups like that.
[05:16]
We sat there watching the scene. The border guard came back and politely asked us to get off the bus and follow him. We are disciplined people: if the local authorities ask you to do something, who is going to argue? We silently got up and left the bus. The border checkpoint was very substantial, much larger than the one in Narva. Although compared with what I’ve seen elsewhere in the Baltics, there are more formidable ones. They took us inside first, then along corridors. Finally, the moustached man opened a door and asked us to go in. We entered, and when the last person was inside, the door slammed shut and the lock turned.
We were bewildered because we were, in fact, in a prison cell: there were bars on the windows, metal rods as thick as my arm, stone walls—you could tell immediately—and everything else you would expect. One of our group immediately started pounding on the door with his fist: “Have you gone mad? These people came from Estonia, what are you doing?” A little hatch opened in the door, and those enormous moustaches appeared. We had two Albanians with us who were acting as interpreters—they spoke Greek, Albanian and English so they could communicate with us. And from the other side we heard enough information to understand that this border guard, the shift supervisor, had decided that some clever Albanians had invented a nonexistent country for themselves—I remind you, we had and still have passports—had invented and printed them, and were now trying to fool him with this nonsense and sneak into Greece. Figuratively speaking, he gave us the finger: “No entry for you.”
[07:10]
As I remember it, Sasha Zuckerman was the most active in protesting—he was our group leader and responsible for everyone. He demanded, “Go and look at the map.” The guard said, “I already looked. There is no Estonia.” “Maybe you just didn’t find it.” They explained to him that it was between Latvia, Russia and Finland, over there. The man became doubtful, left, came back and said, “There is no Estonia, and no Latvia either. There’s Finland and the Soviet Union.” And we immediately understood: the map on his wall was from 1991, even though it was 1999. We told him, “Listen, at least call somebody who might know.” But it was already evening, and everyone understood perfectly well—that Greek holidays are sacred—that he wasn’t going to find anyone.
He left. He spent a very, very long time checking the geography, and we sat there for about three hours. It seemed like an eternity: a Greek prison lay ahead of us, along with all sorts of unpleasant food nobody likes—dry bread and bitter porridge. About three hours later he came back, silently opened the door and offered a brief apology. He said he had called the northern headquarters of the border troops. They couldn’t verify it either because they also had an old map, but they found someone else to call. They called some institution under the Ministry of Foreign Affairs, and there they confirmed that such a country existed and that we were not Albanians but tourists.
Greeks are very distrustful people, for example. If you watch the news carefully, something is constantly happening there. You can’t easily pull the wool over their eyes: they are always burning or breaking something and shouting slogans. In other words, people react from the heart and somehow don’t believe what others try to sell them. By the way, on our way back, as an apology for the three hours we had spent there, they gave each of us a one-litre bottle of Greek ouzo, leaving us with a very warm impression of them.
[09:28]
So there are countries where people have been conditioned by decades of experience to understand that certain institutions cannot be trusted. We probably haven’t printed this in a long time, but in the 2000s, at the beginning of the century, Estonia very often published survey results showing levels of trust. Police and border guards were always at the top—they were trusted the most. At the very bottom, together with political parties, were the mass media. Somewhere between the police and the parties came everyone else. So that’s simply the attitude we have. In my opinion, here the newspaper often passes judgment instead of the court: the paper printed it—that’s it, the verdict has been delivered.
[10:29]
What, in your opinion, should people be distrustful of nowadays?
In my opinion, you should be distrustful of everything. I don’t know about you, but my day always includes watching Estonian news, Russian news and Ukrainian news. And if some event interests me—what is happening, what lies behind it, how different people view it—I check at least three sources. And when I say “Ukrainian news,” I don’t mean the nonsense broadcast on their only remaining television channel. There are very intelligent people there; some of them may have gone somewhat off the rails, so to speak, and that’s all. But there are bloggers I listen to. For example, there was a period lasting several years when I watched Anatoly Shariy every day: my phone would simply go “ding-ding,” the notification sounded, and something from Shariy had arrived. The same applies to Russia and Estonia.
Little by little, I almost completely stopped watching foreign news because I know they will publish what I have already read. Basically, they all use the same script, and the news is probably distributed from one source. All of Europe gets hit by the same wave: somewhere there’s a sewer pipe, something is flowing out of it, and everything gets flooded. But essentially, we have the ability to check things. We can look in different languages and in different places to see how different people tell the story and how they comment on it.
Because all of Europe, the whole world, goes into uproar over some report showing some particular event—and so that you and I don’t get burned at the stake later, I won’t say which one. But you watch the two-minute video as an ordinary viewer and notice absolutely nothing yourself. Then you watch another channel, where they show you: “Look, they walk a hundred metres and turn the corner. Now look at where the shadow falls here, and where the shadow falls there.” There are at least four hours between the moment those two people were walking and the moment they turned the corner. In other words, the footage has been edited together. What I’m being shown as an event that supposedly happened right now, at this particular time, turns out to be fake. And this kind of checking is extremely useful.
[13:17]
As a result, of course, some sources become…
Ваш комментарий будет первым