Год: 2010

Однажды Лиги думал о евро. И ничего странного. Ему это было положено по должности. Должен же министр финансов думать? Хоть иногда? Вот он и думал. Так сложилось, что о евро он размышлял. Но с этим ничего уже не поделаешь.

Думать было трудно, потому что постоянно примешивались какие-то посторонние мысли об эстонской кроне. Нетипичные такие это были думы. Потому что тяжелые очень. Но Лиги трудностей никогда не боялся.

Вот и думал. Преодолевая себя. Вспомнил просто, что впервые эстонская крона появилась аж в 1928 году. А спустя каких-то тринадцать лет стала Эстония составной частью союзного государства под названием Советский Союз. Который развалился через полстолетия. Но не в этом дело. А в том, что крону сменил тогда рубль.

И еще вспомнил министр финансов, что повторно эстонская крона появилась в 1992 году. Причем история явно зацикливалась. По спирали закручивалась. Так как через еще одни тринадцать лет стала Эстония составной частью союзного государства под названием Европейский Союз. А крону жестко зафиксировали за евро. В соотношении 15,65 к одному.

Вот и думал Лиги, как быть. Потому что один переход на чужеродную денежную единицу может и не был напрямую связан с распадом того государства, а может и был. И вот сейчас что делать? На евро переходить? А если из-за этого Евросоюз через пятьдесят лет того… тихо отъедет в безмолвное ничто?

Однажды Лукас с научной целью погрузился в Красное море. Во время отпуска. Окунулся, так сказать, в водный мир. Путевку купил — и в воду. Решил, короче, собственноручно исследовать эту непокорную стихию. Ну и нырнул. И как некурящий человек с абсолютно здоровыми, розовыми даже в разрезе легкими, провел под водой секунд шестьдесят или даже больше. Или меньше… Никто не засекал время, вот в чем проблема. Промашка вышла. Но сейчас не об этом.

Вынырнул министр образования очень задумчивым. Можно даже сказать — глубоко разочарованным. Хотя не так глубоко и нырнул, вообще-то. Но ощущений набраться успел. Муть, говорит, сплошная. И никаких красот, рекламой обещанных, не видно. Потребовал даже с турфирмы деньги назад как какой-нибудь пошлый, но возмущенный потребитель.

А ему говорят — ты, мол, маску-то надень, парень. Без маски, действительно, картина несколько размывается. Есть такие специальные плавательные маски. Попробуй в маске погрузиться, чего ты сразу жалобы строчишь, урод!

Тогда погрузился Лукас в пучину вод уже в маске. И такой ему вид открылся! Рыбки, кораллы. Всё яркое, пестрое. Чисто сказка!

Но вынырнул министр образования опять очень задумчивый. Слава богу, хоть не разочарованный. Некая печаль на челе, правда, присутствовала. Потому что понял Лукас одну истину. Что без маски под водой видно плохо. А в маске — хорошо.

Однажды министр обороны Аавиксоо прилетел в Афганистан. Чисто случайно это произошло. Думал, что летит в Италию, а прилетел в Афганистан.

«Позвольте! — сказал Аавиксоо, выйдя из брюха большого самолета цвета хаки на взлетно-посадочную полосу и недоуменно щурясь на вершины гор в серой дымке. — Это что — Кабул? Город Кабул на реке Кабул? То есть — город Кабул в провинции Кабул? Как это?.. Зачем мне Кабул? Не-е, ну сколько можно? — пробурчал он, сокрушенно мотая головой. — Опять этот Кабул, надо же…»

Министр обороны удрученно оглядел еще более удручающие окрестности. Почесал затылок. Прямо через каску. А кто бы не потерял присутствия духа, если бы прилетел в Кабул вместо Рима? И так три раза подряд. Мистика какая-то…

Тут, наверное, уместно пояснить, что Аавиксоо с детства верил в некоторые приметы. Когда он был маленьким — даже с министром обороны может приключиться такая неприятность — бабушка ему в Сочи дала пятачок, закинутый затем далеко в море. «Чтобы вернуться сюда, — пояснила бабушка. — Примета верная. Монетку в воду бросишь — обязательно вернешься…» Аавиксоо же, напомним, в тот момент был еще маленьким и легковерным. Недееспособным даже в некотором смысле. Но в Сочи, так уж получилось, на следующий год вернулся. Так маленький мальчик стал жертвой пропаганды мракобесия, распространяемого его родной бабкой.

И даже когда Аавиксоо вырос и стал большим — остался в некоторых вопросах на уровне того мальчугана в Сочи. Он, разумеется, уже не ходил в сандаликах и белых шортах с желтыми разводами, но в приметы верил свято. Вот и швырнул как-то в Риме однокроновую монетку в фонтан де Треви. В пятницу дело было, 13-го. Но — не сработало. Не срослось как-то…

Садится Аавиксоо в самолет, думая, что летит в Рим, к своему любимому фонтану — ан нет, попадает в Кабул. Опять садится — и снова попадает. Раз за разом. И всё думает про ту монетку в фонтане де Треви. Про то, как она его подвела.

Вот и в этот свой приезд в Афганистан министр обороны, влезая в броневичок, тот римский фонтан недобрым словом помянул. И поехал на позиции эстонского контингента повышать его морально-политический уровень. Раз уж прилетел в Кабул. Заодно боеготовность поддержать добрым словом. А чего, спрашивается, в этом Кабуле еще делать? Не Рим, чай…

Однажды Ансип узнал, что у всех великих химиков было какое-нибудь хобби. По части рукомесла. То есть они не только химичили, а в свободное от основной работы время еще слегка мастерили. Клеили там, или штопали что-нибудь, наперсток напялив. Рукастые были потому что.

Менделеев, например, Дмитрий Иванович — тот чемоданами увлекался. Не в прямом, разумеется, смысле увлекался, а так — любил на досуге сколотить фанерный параллелепипед, обшить его дермантином и ручку приделать. И решил тогда Ансип, который сам по образованию химик, пойти по следам гения. Не всё же химичить человеку. Каждому иногда хочется и прекрасное что-нибудь сотворить.

Тут уместно пояснить, что первые тридцать лет во главе правительства у Ансипа не очень получалось. То есть никак не удавалось в пятерку самых богатых стран Евросоюза войти. И даже с проникновением в двадцатку были проблемы. Что и вызывало обоснованное желание реализовать себя на другом поприще, но без отрыва от основного.

Задумано — сделано. Закатал Ансип рукава, взмахнул рубанком — и скрылся в облаке стружки. А когда опилки осели, то понял он, что чемодан, кажется, не очень удался. Очертания получились какие-то не такие. Уж больно на гроб эта конструкция походила. Непроизвольно вызывающая всякие торжественные, но печальные мысли.

Понял тогда Ансип, что не его это. Чемоданное это творчество. И сник. Но тут же воспрянул духом, вспомнив, что другой великий химик — Тухачевский по фамилии — увлекался скрипками. А если кто полагает, что Тухачевский — не химик, а военачальник, то пусть это сперва попробует доказать в Тамбове и области, где вышеупомянутый прапорщик ядовитыми газами, было дело, всю живность заморил. Восставших крестьян в том числе.

Однажды президент Ильвес попал в авиакатастрофу. Локальную такую. То есть это была не совсем катастрофа. Просто когда задымил один из левых двигателей, все закричали — «А-а-а! Катастрофа!» И уже потом выяснилось, что самолет заправили «левым» топливом, порциями по двести литров привезенным из Ивангорода. Вот у двигателя нервы и сдали. Но лететь все-таки можно было, хоть и немного вонюче. Но в первый момент, как уже было сказано, все решили, что это — «А-а-а!» — катастрофа. И принялись спасать самое ценное. Президента, само собой разумеется, раз уж он оказался на борту.

Напялили на него парашют. Прямо на смокинг. И он мужественно прыгнул с огромной высоты. Жену поцеловал на прощанье — и прыгнул.

Но тут этот один из левых двигателей дымить перестал. И все те, кто только что кричал «А-а-а! Катастрофа!», сказали, что, мол, ну и слава богу, самого страшного удалось избежать. Как-то они забыли за этим своим ликованием, что только что осиротели. Потом, конечно, вспомнили про безвременно выпрыгнувшего в смокинге Ильвеса. И кинулись к карте.

Смотрят, а президент-то над Антарктикой десантировался. Где в феврале лето, но мороз всё одно до минус тридцати. А Ильвес — в ботиночках на тонкой подошве. Так что когда поисковую экспедицию организовывали, и к месту вероятного приземления президента добирались — рассчитывали найти в лучшем случае хладный труп. Про худший случай вслух не говорили, чтоб не сглазить. Только думали. Вот.

Однажды Эстония получила международное признание за свои достижения. Очень долго ждала — и получила-таки. Причем теплые слова в адрес родины сказали не кто-нибудь, а японцы. А это дорогого стоит. В прямом смысле — недешево. Кто авиабилеты покупал, тот знает.

Потому что Япония очень далеко. То есть она сама так не думает, ей хорошо и там, где она находится, а вот из Эстонии кажется, что Япония от нас далеко. А они — японцы, то есть — они смешные такие: утверждают, что это Эстония далеко. Представляете? Такое вот недопонимание возникает иногда между народами.

Вот Ансип, самый главный министр Эстонии, и полетел в Японию улаживать такого рода спорные вопросы. Заодно он там на лыжах решил покататься. То есть сначала он решил на лыжах покататься в каком-нибудь красивом месте, и подумал — а почему бы и не в Японии? Там ведь наверняка зимой снег есть. А то он недавно, в январе, в ЮАР поехал на лыжах кататься. Очень потом сильно министру иностранных дел досталось за предоставление недостоверной информации о реалиях Южной Африки. Зря, в общем, лыжи паковали.

А в Японии-то снег есть? Ну, должен же он где-то быть. Если в Канаде нет, и в ЮАР нет. Хотя, конечно, в Японию логичнее лететь побороться с их сумоистами. Они у них там лучшие в мире. И если человек чего уже добился от жизни и теперь желает дорогостоящих наслаждений, то ему прямая дорога на татами, с каким-нибудь сумоистом схлестнуться. Такое на всю жизнь запомнится. Но если Ансип сказал — лыжи, значит — лыжи.

Однажды Лайне Янес пришла в оперу. Довольно ординарное событие, если вдуматься. Куда еще ходить министру культуры в свободное от служебных обязанностей время, если не в оперу. Не в тюрьму же. Туда пусть министр внутренних дел ходит. В свободное время. А Лайне Янес — она в оперу пришла.

Но — не без задней мысли. То есть был у нее некий личный интерес. Там же, в опере. Некоторая корысть, честно говоря, присутствовала. Которая состояла в горячем желании немного подирижировать. Потому что любила эта самая Лайне Янес дирижерской палочкой помахать. Особенно перед хором. Исполнить вместе с хором что-нибудь этакое. Например, хор евреев из «Набукко». Очень душевно иногда получалось.

Так что приходит Лайне Янес в оперу. Вся в предвкушении. И замечает, что как-то странно на нее местные посматривают. Ладно бы там балерины всякие или уборщицы. Нет. Все как-то недоуменно косятся. С немым вопросом в покосившихся глазах.

Вот. Ну, зашла она в репетиционный зал. А там — ужас. Полный, то есть, армагеддон. Хор-то на месте. Куда он, к черту, из оперы денется? А перед ним уже стоит дирижер и палочкой плавно так поводит. Причем — точно дирижер. Потому что во фраке. И с палочкой. Бессмысленно даже сомневаться.

Лайне Янес прямо замерла вся. И ее можно понять. Вот если бы вы пошли в оперу, хоть на того же Верди, с твердым намерением отдирижировать хором рабов, а в театре вдруг обнаружили, что за пюпитром уже стоит какой-то авантюрист во фраке и с палочкой — вы, спрашивается, не расстроились бы? Вот и Лайне Янес эта противоестественная ситуация, мягко говоря, обескуражила.

Стоит она, значит, в струнку вытянулась. Слова подбирает. Эпитеты. Достойные министерства культуры. А конкурент вдруг оборачивается. И Лайне Янес с изумлением обнаруживает, что на безукоризненном фраке, вернее, на безупречной белоснежности рубашке сидит голова Померанца. Шею не видно, а голова — вот она, во всей красе. Министра внутренних дел, если кто не понял. И Лайне Янес от этой дисгармонии начинает даже подташнивать, если честно. А у кого бы от такого зрелища организм не перекосило?

Однажды министром социальных дел Эстонии трудился некто Певкур. Был такой незабываемый момент в истории республики. Ослепительный, можно сказать, миг. Где-то между прошлым и будущим. Поразивший всех, кому выпало счастье его созерцать. Потрясавший затем поколения потомков. Ошеломивший даже тех, кто его предсказывал.

Это был, без преувеличения, ярчайший эпизод на фоне серых будней того времени. Достойный кисти художника. Очень такой красочный это был момент. Без преувеличения — просто-таки живописный. Свирепый своей естественностью, но при этом пронзительно трогательный карликовой грациозностью. Во всех смыслах офигительный, короче говоря.

То есть это был просто глоток живительной влаги какой-то. Исключительное что-то! На уровне легенды или мифа — но всё же быль. Вот такой это был момент. Сердечный, вдохновенный и изысканный. Это вам любой очевидец скажет. Если вспомнит. Если найдутся его пережившие.

Как-будто задребезжил луч света в темном царстве — так показалось всем, кому выпало беспредельное счастье быть очевидцами этого момента. Миг всеобщего прозревания так и мелькнул. Поскольку наступили очень короткие эра милосердия и эпоха понимания. Где-то минут на сорок. Но какие это были минуты! Мощные, вдохновенные и глубокомысленные.

А какие доблесть и мужество проявили участники! Какое царило затем восторженное ликование! В каком высоком стиле, с каким исключительным благородством шло дело к концу!