Месяц: Март 2010

«Ассамблея ученических представительств Эстонии обратилась к правительству с предложением ввести в русских школах частичное обучение на эстонском языке уже с 1 класса. Генсеком ассамблеи является известный любимец министра Тыниса Лукаса Сергей Метлев…»

Русские хотят учиться по-эстонски с 1 класса?

.

— Лечь!.. Встать!.. Лечь!.. Встать!.. Лечь!.. — с веселой бесшабашностью командовал Лукас, не без удовольствия следя за беспрекословным выполнением команд. Серая, по-юношески угловатая фигура перед ним, пыхтя и отдуваясь, то рушилась на министерский паркет, то вскакивала. — Встать!.. Лечь!..

Министр образования перевел дух, отпил было, изящно оттопырив мизинец, чаю из фарфоровой чашки, и чуть не захлебнулся от возмущения:
— Ты куда это встаешь, инородец?! Что, была команда? А ну — упал! Отжался!!!

Выпрямившаяся было серая фигура тут же приняла горизонтальное положение и принялась отжиматься.

— А я что?.. — бормотал в пол дрессируемый, сгибая и выпрямляя трясущиеся руки. Его спина прогибалась всё сильнее. — Я ж как лучше хотел… Угадать, какая будет следующая команда… И заранее всё сделать…

— Не надо заранее, — ответил на это Лукас. — Надо вовремя. Так! — сказал он, посмотрев на часы. — На сегодня хватит. Теперь — политинформация. Я что?! — тут же взъярился он. — Разрешал кому-нибудь вставать?

Снова послышался звук падающего на паркет тела.

— Повторяем материал прошлого занятия! — скомандовал Лукас. Для руководимого им министерства образования в целом характерно отдавать приказы не в повелительном, а в изъявительном наклонении.

Однажды Лиги думал о евро. И ничего странного. Ему это было положено по должности. Должен же министр финансов думать? Хоть иногда? Вот он и думал. Так сложилось, что о евро он размышлял. Но с этим ничего уже не поделаешь.

Думать было трудно, потому что постоянно примешивались какие-то посторонние мысли об эстонской кроне. Нетипичные такие это были думы. Потому что тяжелые очень. Но Лиги трудностей никогда не боялся.

Вот и думал. Преодолевая себя. Вспомнил просто, что впервые эстонская крона появилась аж в 1928 году. А спустя каких-то тринадцать лет стала Эстония составной частью союзного государства под названием Советский Союз. Который развалился через полстолетия. Но не в этом дело. А в том, что крону сменил тогда рубль.

И еще вспомнил министр финансов, что повторно эстонская крона появилась в 1992 году. Причем история явно зацикливалась. По спирали закручивалась. Так как через еще одни тринадцать лет стала Эстония составной частью союзного государства под названием Европейский Союз. А крону жестко зафиксировали за евро. В соотношении 15,65 к одному.

Вот и думал Лиги, как быть. Потому что один переход на чужеродную денежную единицу может и не был напрямую связан с распадом того государства, а может и был. И вот сейчас что делать? На евро переходить? А если из-за этого Евросоюз через пятьдесят лет того… тихо отъедет в безмолвное ничто?

Однажды Лукас с научной целью погрузился в Красное море. Во время отпуска. Окунулся, так сказать, в водный мир. Путевку купил — и в воду. Решил, короче, собственноручно исследовать эту непокорную стихию. Ну и нырнул. И как некурящий человек с абсолютно здоровыми, розовыми даже в разрезе легкими, провел под водой секунд шестьдесят или даже больше. Или меньше… Никто не засекал время, вот в чем проблема. Промашка вышла. Но сейчас не об этом.

Вынырнул министр образования очень задумчивым. Можно даже сказать — глубоко разочарованным. Хотя не так глубоко и нырнул, вообще-то. Но ощущений набраться успел. Муть, говорит, сплошная. И никаких красот, рекламой обещанных, не видно. Потребовал даже с турфирмы деньги назад как какой-нибудь пошлый, но возмущенный потребитель.

А ему говорят — ты, мол, маску-то надень, парень. Без маски, действительно, картина несколько размывается. Есть такие специальные плавательные маски. Попробуй в маске погрузиться, чего ты сразу жалобы строчишь, урод!

Тогда погрузился Лукас в пучину вод уже в маске. И такой ему вид открылся! Рыбки, кораллы. Всё яркое, пестрое. Чисто сказка!

Но вынырнул министр образования опять очень задумчивый. Слава богу, хоть не разочарованный. Некая печаль на челе, правда, присутствовала. Потому что понял Лукас одну истину. Что без маски под водой видно плохо. А в маске — хорошо.

Однажды министр обороны Аавиксоо прилетел в Афганистан. Чисто случайно это произошло. Думал, что летит в Италию, а прилетел в Афганистан.

«Позвольте! — сказал Аавиксоо, выйдя из брюха большого самолета цвета хаки на взлетно-посадочную полосу и недоуменно щурясь на вершины гор в серой дымке. — Это что — Кабул? Город Кабул на реке Кабул? То есть — город Кабул в провинции Кабул? Как это?.. Зачем мне Кабул? Не-е, ну сколько можно? — пробурчал он, сокрушенно мотая головой. — Опять этот Кабул, надо же…»

Министр обороны удрученно оглядел еще более удручающие окрестности. Почесал затылок. Прямо через каску. А кто бы не потерял присутствия духа, если бы прилетел в Кабул вместо Рима? И так три раза подряд. Мистика какая-то…

Тут, наверное, уместно пояснить, что Аавиксоо с детства верил в некоторые приметы. Когда он был маленьким — даже с министром обороны может приключиться такая неприятность — бабушка ему в Сочи дала пятачок, закинутый затем далеко в море. «Чтобы вернуться сюда, — пояснила бабушка. — Примета верная. Монетку в воду бросишь — обязательно вернешься…» Аавиксоо же, напомним, в тот момент был еще маленьким и легковерным. Недееспособным даже в некотором смысле. Но в Сочи, так уж получилось, на следующий год вернулся. Так маленький мальчик стал жертвой пропаганды мракобесия, распространяемого его родной бабкой.

И даже когда Аавиксоо вырос и стал большим — остался в некоторых вопросах на уровне того мальчугана в Сочи. Он, разумеется, уже не ходил в сандаликах и белых шортах с желтыми разводами, но в приметы верил свято. Вот и швырнул как-то в Риме однокроновую монетку в фонтан де Треви. В пятницу дело было, 13-го. Но — не сработало. Не срослось как-то…

Садится Аавиксоо в самолет, думая, что летит в Рим, к своему любимому фонтану — ан нет, попадает в Кабул. Опять садится — и снова попадает. Раз за разом. И всё думает про ту монетку в фонтане де Треви. Про то, как она его подвела.

Вот и в этот свой приезд в Афганистан министр обороны, влезая в броневичок, тот римский фонтан недобрым словом помянул. И поехал на позиции эстонского контингента повышать его морально-политический уровень. Раз уж прилетел в Кабул. Заодно боеготовность поддержать добрым словом. А чего, спрашивается, в этом Кабуле еще делать? Не Рим, чай…

Однажды Ансип узнал, что у всех великих химиков было какое-нибудь хобби. По части рукомесла. То есть они не только химичили, а в свободное от основной работы время еще слегка мастерили. Клеили там, или штопали что-нибудь, наперсток напялив. Рукастые были потому что.

Менделеев, например, Дмитрий Иванович — тот чемоданами увлекался. Не в прямом, разумеется, смысле увлекался, а так — любил на досуге сколотить фанерный параллелепипед, обшить его дермантином и ручку приделать. И решил тогда Ансип, который сам по образованию химик, пойти по следам гения. Не всё же химичить человеку. Каждому иногда хочется и прекрасное что-нибудь сотворить.

Тут уместно пояснить, что первые тридцать лет во главе правительства у Ансипа не очень получалось. То есть никак не удавалось в пятерку самых богатых стран Евросоюза войти. И даже с проникновением в двадцатку были проблемы. Что и вызывало обоснованное желание реализовать себя на другом поприще, но без отрыва от основного.

Задумано — сделано. Закатал Ансип рукава, взмахнул рубанком — и скрылся в облаке стружки. А когда опилки осели, то понял он, что чемодан, кажется, не очень удался. Очертания получились какие-то не такие. Уж больно на гроб эта конструкция походила. Непроизвольно вызывающая всякие торжественные, но печальные мысли.

Понял тогда Ансип, что не его это. Чемоданное это творчество. И сник. Но тут же воспрянул духом, вспомнив, что другой великий химик — Тухачевский по фамилии — увлекался скрипками. А если кто полагает, что Тухачевский — не химик, а военачальник, то пусть это сперва попробует доказать в Тамбове и области, где вышеупомянутый прапорщик ядовитыми газами, было дело, всю живность заморил. Восставших крестьян в том числе.

Однажды президент Ильвес попал в авиакатастрофу. Локальную такую. То есть это была не совсем катастрофа. Просто когда задымил один из левых двигателей, все закричали — «А-а-а! Катастрофа!» И уже потом выяснилось, что самолет заправили «левым» топливом, порциями по двести литров привезенным из Ивангорода. Вот у двигателя нервы и сдали. Но лететь все-таки можно было, хоть и немного вонюче. Но в первый момент, как уже было сказано, все решили, что это — «А-а-а!» — катастрофа. И принялись спасать самое ценное. Президента, само собой разумеется, раз уж он оказался на борту.

Напялили на него парашют. Прямо на смокинг. И он мужественно прыгнул с огромной высоты. Жену поцеловал на прощанье — и прыгнул.

Но тут этот один из левых двигателей дымить перестал. И все те, кто только что кричал «А-а-а! Катастрофа!», сказали, что, мол, ну и слава богу, самого страшного удалось избежать. Как-то они забыли за этим своим ликованием, что только что осиротели. Потом, конечно, вспомнили про безвременно выпрыгнувшего в смокинге Ильвеса. И кинулись к карте.

Смотрят, а президент-то над Антарктикой десантировался. Где в феврале лето, но мороз всё одно до минус тридцати. А Ильвес — в ботиночках на тонкой подошве. Так что когда поисковую экспедицию организовывали, и к месту вероятного приземления президента добирались — рассчитывали найти в лучшем случае хладный труп. Про худший случай вслух не говорили, чтоб не сглазить. Только думали. Вот.